— А убытки?

— Ну Лёва, я разве кого когда подставлял?

— Да было дело. Или не помнишь? — исподлобья усмехнулся Лёвка, прикуривая от любимой ронсоновской зажигалки. — Не иначе — склероз. Что–то рановато. Проверь сосудики.

— Да ладно, Лёва, — Котов пригладил шерсть, ну, в смысле, волосы. — Кто старое помянет… Сам знаешь…

— Знаю, знаю. Короче, Склифосовский, — Лёвка затянулся, скосив глаза на кончик сигареты.

— Куда ещё короче? — искренне удивился Стас. — Расклад ты, надеюсь, понял. Говори с Гошей. Принимайте решение. Спорим, он согласится? На раз?

— Ты ещё с ним поспорь, — Лёвка исподлобья глянул на Котова в предчувствии ожидаемого эффекта. — На трефовый интерес.

Это был удар, что называется, ниже пояса. Чистой воды издевательство. Котов лучше всех знал, что сама мысль о споре или пари приводит Гошу в состояние ступора. Или бешенства. С того самого случая. Пять лет назад…

…Играли в карты у аспиранта Любомудрова. Вторые сутки кряду. Плотно засели в узкой, как пенал, комнате Любомудрова на одиннадцатом этаже университетской высотки.

Эта комната под номером «11–13» считалась нехорошей. Говорили, что именно здесь произошла в пятидесятых годах анекдотичная мехматовская трагедия. Два подвыпивших математика поспорили: можно ли успеть во время падения из окна с высоты одиннадцатого этажа завязать развязанные предварительно шнурки. Один прыгнул. Разбился в лепёшку. Шнурки, утверждали, были завязаны. Так что в этой комнате не всякий решался поселиться. Но Любомудров гордился своими крепкими нервами.

Пулю писали вчетвером. Сам Лёша Любомудров, третьекурсники Гоша Сидоров и Вася Липатов и пришлый инъязовец Стас Котов. Играли так долго, что баланс проигрышей–выигрышей каждого снивелировался настолько, что коммерческого интереса игра уже давно не представляла. Играли просто ради игры. Отчасти и по инерции — всё никак не могли остановиться.

От табачного дыма в головах шумело, как после многодневной пьянки. Окно с видом на всю Москву открывали каждые полчаса, отчего листочки с расписанными пулями летали по комнате как осенние листья в ветреную пору листопада. Хотя как раз стояла самая середина марта: даже отсюда, с одиннадцатого этажа слышны были душераздирающие кошачьи песни.

Мелькали пули, горы, висты и среди них — острокрылые стрекозы. Их, страшно пучеглазых, без устали рисовал Вася, съехавший на какой–то ветви индийской мифологии. Стрекозы в той древней традиции были посредниками между миром мёртвых и живых. Вася уверенно утверждал, что это как бы про математиков. Все его тетради и поля учебников были исчерканы этими глазастыми насекомыми. Он даже в курсовых рядом с фамилией, словно собственный бренд, пририсовывал маленьких стрекоз. И мечтал о дорогой цветной татуировке на левом, чтобы ближе к сердцу, предплечье. Все эти фантазии казались немного смешными, потому как внешне Вася был типичный Вася. Белобрысый, с пышным, немного вьющимся чубом, слегка курносым носом он был похож на всех среднерусских деревенских пареньков вместе взятых. И ещё — на Сергея Есенина, каким его рисуют на рыночных глянцевых открытках.

Во втором часу ночи после особо изнурительной пули, которая бесславно завершилась тремя подряд распасами, все бросили карты.