- А Силка где?

    - Кто же его знает?! - пожала плечами женщина. - Он ведь после школы с друзьями сначала мяч погоняет и только к вечеру до дома доберется.

    - Ну, их дело молодое, - заметил Прохор Никанорович, а потом сказал мне: - Силантий, или попросту Силка - этой мой сын.

    Держа дочку за руку, он пошел по двору, но не прямо к дому, а сначала завернул к конуре. Пес, радостно повизгивая и подлаивая, встал на задние лапы, уперся передними в грудь хозяину.

    - Молодец, Сторожок, хороший пес! - Прохор Никанорович погладил его по голове и почесал за ухом. - Смотри-ка, ты на нашего гостя даже не гавкнул!

    Я про себя усмехнулся. Встреча с семьей появилась в майе из сознания самого Прохора Никаноровича, но кое в чем я ее подкорректировал. В частности, убрал собачий лай, неизбежный при появлении в доме незнакомого человека.

    - Проходи в дом! - пригласил меня Прохор Никанорович. - Снимай куртку!

    В майе я без опаски снял рюкзак и повесил его на вешалку в прихожей вместе с курткой. Прохор Никанорович тоже снял свою рабочую одежду. Мы вымыли руки и прошли в просторную комнату, посередине которой стоял большой круглый стол. Стол был накрыт белоснежной скатертью, на нем стояли тарелки и лежали столовые приборы.

    - Пелагея, мы садимся за стол! - крикнул Прохор Никанорович в сторону открытой двери, ведущей на кухню.

    - Уже все готово!

    Пелагея, жена Прохора Никаноровича, внесла в комнату большую кастрюлю и поставила ее на середину стола. Она стала разливать в тарелки куриный бульон.

    Тем временем Прохор Никанорович представил меня:

    - Это Калки.

    - Калки? - рука Пелагеи слегка дрогнула, но женщина не прекратила своей работы.

    - Он вернулся в свой дом. ТОТ САМЫЙ ДОМ. Я его встретил там только что, и зазвал к нам на обед.

    - Ты ему уже все рассказал?

    - Пока нет. Собираюсь с духом.

    Пелагея посмотрела на меня:

    - Мне он во всем признался только через пять лет после свадьбы, когда уже Силантий родился. Тоже все с духом собирался.

    - В чем признался? - спросила маленькая Аграфена с разгоревшимися от любопытства глазками.

    - Тебе еще рано! - Пелагея придвинула ей тарелку с бульоном. - Молчи и ешь. Когда я ем…

    - …Я глух и нем, - закончила Аграфена и замолчала, сосредоточенно поглощая бульон.

    Мы, взрослые, тоже ели молча, показывая подрастающему поколению положительный пример. Чем дольше длилась пауза, тем, казалось, напряженнее становилась обстановка в комнате. Это не была аура агрессии или злобы. Прохор Никанорович готовился к важному разговору, и потому в уме складывал подходящие фразы. Видимо, оратор он был не очень хороший, и поэтому сильно волновался, хотя и не показывал вида. Жена украдкой смотрела на мужа, чувствовала его беспокойство, переживала и за него, и за меня. Я, как легко догадаться, с трудом сдерживал свое нетерпение. Я хотел бы пропустить в майе всю эту сцену с обедом, но понимал, что она играет важную роль для последующего честного и открытого разговора с Прохором Никаноровичем.

    На второе была тушеная картошка с мясом, на третье - компот из ягод. За время еды никто из сидевших за столом не разговаривал, если не считать коротких, ничего не значащих фраз типа: «передай, пожалуйста, хлеб», «спасибо», «Аграша, не сутулься!»

    Мои подозрения на счет отравленной пищи пока не подтверждались. По всему выходило, что я нахожусь в обычной колосской семье, чуть-чуть патриархальной, но все же наполненной взаимной любовью.