– Ты льстишь мне, па. И себе немножко.

– Нет, именно так. И если ты достигнешь высот, то потому, что в тебе воплотились мои неисполнившиеся мечтания. Какие они были, бог мой! На них не хватило бы миллиона мегабиджей, десятка жизней. Не стану уверять, что ты унаследовал от меня упорство в работе, возможно, это больше от матери – где‑то она сейчас! – но я дал тебе то, что пробуждает способности, что многих сделало великими: комплекс неполноценности.

– Вот как! И ты говоришь об этом с гордостью?

– А почему нет? Комплекс неполноценности – это даже больше, чем талант. Ты бы поразился, если бы знал, сколь многих людей в прошлом – политиков, финансистов, военных, писателей, даже ученых – это свойство психики толкало доказывать все новыми предприятиями, что чего‑то стоишь, что лучше других…

Название неудачное: не неполноценность это, что‑то иное, возвышающее. И ты возвысишься, сын, переплюнешь своего кумира Иловиену!

– Если дело в том, чтобы переплюнуть… («Кумира. Все‑таки ревнует».)

– И раз уж зашла о нем речь: то работа, которую вы вместе ведете…

Биоколонизация, кажется, – как у вас с ней? Получается?

– В общем‑то да.

– И отлично, сынок. Я всегда верил в тебя! Это ведь биджевая тема, очень биджевая, а?

– Да… («Что и говорить, по экономическому эффекту она сравнима разве что с Трассой, будет не только освобождение от примечания Б, но и большой личный фонд. Только… Ило ведь доказывает, что нельзя внедрять?..»)

– И теперь, когда Иловиена сходит на нет, – возбужденно продолжал па, ты в ней первый человек. Да и прежде – что бы он мог без тебя! И следовательно…

– Хорошо, па, я все понял. Ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать.

– Ну, сын! Так я жду и надеюсь.

Прощальный, патрициански величественный взмах рук – колонны обязывают; шар погас. Эоли мог сутками работать, не уставая, идти, лететь, не опускаясь отдохнуть. Но сейчас, после десяти минут разговора, он устал до отупения.

8. ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ

Ило, вернувшись, с одного взгляда понял состояние помощника и, чтобы дать ему время успокоиться, подошел к автоклавам, смотрел на приборы, вертел ручки – проверял режим.

А Эоли искоса следил за ним и думал, что и вправду этот человек не в меньшей мере его отец, чем па, – а то и в большей. И не только его – многих. И вообще, если человечество и уцелело после всех передряг, то лишь потому, что многие отпрыски, войдя в возраст, присоединяли к скромным наследственным качествам идеи, знания и взгляды на жизнь таких, как Ило, становились духовно и интеллектуально их детьми, развивали и умножали их – теперь свое!

– наследие, тем небиологически порождая новых себе подобных. Именно это, а не то, что подсчитывают демографы, было и есть истинным ростом человечества.

«Сейчас и спросить неудобно: есть ли у него свои дети? Столько времени не интересовался. Конечно, есть… а может, уже и нет. Ведь обзаводился ими он в молодости и, понятное дело, в пределах этической нормы: двое‑трое – чтобы не теснить других. А ведь многие женщины с радостью стали бы матерями его детей, многие мальцы гордо говорили бы: „А вот мой па!..“ – радовались бы всякой встрече с ним. Но где ему, совестливому!.. Да, вот слово: совестливость. И терзания в связи с блестяще сделанной работой от нее же – чтобы не потеснить и не ущемить других, которых он считает во всем равными, себя не хуже».

– Так вот, – повернулся к нему Ило; чувствовалось, что он напряжен, – в какое бы трудное положение ни поставил тебя твой па, я сейчас поставлю в еще более трудное: нашу работу сдавать нельзя.