Он лежал, пристёгнутый ремнями к своей кровати, и его била мелкая дрожь. Сначала мне показалось, что его лицо покрыто волдырями, и только потом я сообразил, что это капельки пота, которым некуда было скатываться, и сила поверхностного натяжения удерживала их на коже.

— Миш? — повторил я тихо, — ты как?

Он не ответил. Только дрожь стала сильнее.

Я включил верхний свет и по интеркому вызвал медицинский отсек. Заспанным голосом ответила дежурная медсестра. Я описал ей ситуацию, на что она кивнула и пообещала выслать бригаду.

Медики появились минут через пять. К этому моменту Михаил был уже мёртв. Он умер, так и не сказав ни слова, глядя в пространство расширенными будто бы от изумления словами.

Остаток ночи я писал рапорт, где изложил все обстоятельства происшествия, со всеми деталями. Потом отвечал на вопросы врачей и представителя Революционной администрации на борту, которого ради такого дела вытащили из тёплой одноместной каюты.

К утру были готовы результаты вскрытия. У Михаила произошёл злокачественный сбой системы терморегуляции. Его организм, фактически, сжёг сам себя. В предполагаемые причины сразу же записали инъекцию, но окончательно она была подтверждена только после кропотливых молекулярных исследований на Земле.

Те члены экспедиции, которые, как и я, сразу сделали инъекцию и погибли ещё до первых пространственных тренировок и полётов, мы толком и не знали. Только фотографии да скупые факты из жизни в сетевых справках. Но случай с Михаилом был особый. Он оказался последней жертвой. Возможно, поэтому на похороны пришло так много народу. Несколько сотен человек — почти все члены экипажа «Москвы». Как выяснилось, родственников у Михаила не было. Родители погибли во время Революции, воспитывался в детдоме. Близких друзей предпочитал не заводить.

Перед инъекцией многие писали завещания, где указывали в том числе то, где и как они хотели бы быть похороненными. К ним относился и Михаил.

Он завещал похоронить себя в мемориальном кладбище. Там же, куда я приходил, когда навещал своих родителей.

Было очень необычно наблюдать целую толпу народа на узких тропинках среди деревьев и развалин.

Сам обряд был достаточно скромный. Простой деревянный куб с кремированными останками опустили в глубокую яму, сделанную возле фундамента одного из зданий. С небольшой речью выступил Мерецков, которого как раз накануне успели официально назначить Координатором экспедиции. К смыслу его слов я не прислушивался, да он и не имел большого значения. Куда важнее были эмоции, которые испытывали собравшиеся люди.

Это было облегчение. Застенчивое, для кого-то постыдное — но облегчение. Люди радовались, что остались живы. Я видел это в глазах. Некоторые опускали взгляд, будто бы в радости жизни было что-то постыдное. Некоторые напротив, вроде как заискивали: «Ты тоже это ощущаешь, да?»

Не дождавшись окончания церемонии, я отошёл вглубь парка. Подальше от толпы. Какое-то время просто брёл по тропинке среди деревьев, минуя тёмные громады разрушенных домов, даже не пытаясь вглядываться в мемориальные таблички.

А потом как-то резко, вдруг, я ощутил чьё-то присутствие. Остановился и посмотрел по сторонам.