Шлейф ее страха для него теперь как указка.

«За мной, – как умеет, говорит Джон Дуглас своему проводнику. – Сюда!»

Так не бывает, чтобы дело раскрылось сразу, с одного удара. Но телефонного звонка, на который ответил инспектор Кэнтон, оказалось достаточно, чтобы возникла трещина. Линия разлома, протянувшаяся вдоль всей Лонгвью-роуд. Неизвестная женщина точно не знала, где находятся пропавшие девочки.

Зато сообщила, откуда нужно начинать поиски.

Некоторое время после того, как ее спасли, Рути казалось, что взрослые записывают каждое ее слово. Она старалась отвечать на их необычные вопросы так, чтобы они улыбались, а не хмыкали – ей очень не хотелось никого подводить. Однажды уже подвела всех, когда субботним утром залезла на переднее сиденье фургона того человека, потому что он сказал, что нашел ее кошку. С той поры прошло несколько месяцев, а мать Рути все еще кусает ногти. Плачет. Отцу будто кто-то намазал под глазами фиолетовым мелом. И ее родители – не единственные, кого она тогда разочаровала. Все эти люди с планшетами, даже добрые, только хмыкают, когда она рассказывает им правду.

Когда утверждает, что под самый конец с ней была Бет Лавли. Что это она научила Рути плакать в подушку и не показывать тому человеку, что ей страшно. Она точно знает, что сказанное Бет перед самым ее спасением – правда. И она настоящая. Настоящая мертвая девочка, та самая, что на всех фотографиях в новостях, оставалась с ней, пока в дверь не ворвался инспектор Кэнтон.

«Рути, Бет Лавли погибла за неделю до того, как тебя похитили».

Это ей сказала детский психолог из Нью-Хейвена по имени Сьюзан. К числу добрых Сьюзан явно не относилась, но она хотя бы потрудилась объяснить, почему все эти люди со своими планшетами, магнитофонами и просьбами показать на куклах, как все было, так ею недовольны. Они все считали, что она лжет.

Поэтому Рути стала говорить им то, что они хотели услышать.

Да. Она понимает, что Бет уже была мертва.

Да. Она понимает, что никак не могла разговаривать с ней тем утром.

Да. Она понимает, что в той комнате, где Итан Освальд приковал ее цепью к кровати, кроме нее, больше никого не было.

Это не спасло мамины ногти и не стерло меловых синяков под глазами отца, зато прекратились все эти «хм» и «давай-ка заново», и они перестали яростно что-то строчить, как это было всякий раз, когда она заговаривала о Бет.

С самого начала они хотели, чтобы Рути была там одна.

Поэтому теперь она соглашается, что так оно и было.

Есть кое-что, о чем она ни разу не упомянула.

Колечко с цветком. Люди с планшетами считали, что его так и не нашли. Что оно потерялось где-то между игровой площадкой и домом Итана Освальда после того, как он наплел Бет о том, что ее дедушку срочно увезли в больницу. После ареста строптивый Освальд почти ни в чем не признался, но историю о том, каким образом он заманил Бет в фургон, рассказал.

«Бет, твои родители сейчас в больнице, – сказал он встревоженной малышке. – Нам с тобой нужно добраться туда как можно скорее, потому что они переживают, нельзя их огорчать еще больше, они и без того волнуются о твоем дедуле. Я сейчас заведу машину – вон тот синий фургон, видишь? – и буду ждать тебя там. Давай быстрее!»

Сказав, что понятия не имеет, куда подевалось колечко с незабудкой, Освальд не лгал. Безделушки его не интересовали.

Никому даже не пришло в голову спросить Рути о кольце. А она промолчала. Когда она рыдала, Бет велела ей зарыться лицом в эту вонючую подушку, чтобы заглушить всхлипывания. Губами она нащупала под перьями еще один твердый предмет, гораздо меньше воскового мелка, который она извлекла из-под вороха простыней.