Он вроде бы мало изменился со времен моего детства. Я запомнил его громадным, с непомерно маленькими ртом, носом, глазами на широком пухлом лице. Теперь он казался скорее отталкивающим, чем внушающим страх. Но я знал, что, если бы он встретился мне на улице или даже если бы я увидел его издали, я застыл бы от ужаса,

Бегло взглянув на меня, Блотвейт отодвинул локтем мешавшие ему бумаги и набросился на следующий документ. Кипы бумаг покрывали всю поверхность стола. Некоторые страницы были целиком исписаны мелким почерком, на некоторых было всего по несколько слов. Я не мог представить, как человек, играющий столь важную роль в руководстве Банка Англии, мог жить в таком хаосе.

– Мистер Уивер, – наконец произнес он, отложил перо и посмотрел на меня. Старые часы, такие же широкие, как их хозяин, и в половину его ростом, начали хриплый звон, но Блотвейт продолжал, чуть повысив голос: – Садитесь, пожалуйста. Полагаю, вы изложите свое дело без каких‑либо проволочек.

Садясь на казавшийся шатким стул перед столом, я заметил, как Блотвейт потянулся за листом бумаги, лежавшим на самом краю. Сделал он это естественно, но в то же время осторожно; тем не менее действие привлекло мое внимание, так же как и лист бумаги, который он закрыл рукой. Не знаю, что там было написано неразборчивым почерком, но в тот момент, когда Блотвейт отодвинул документ от меня подальше, в глаза бросилось не то какое‑то слово, не то мысль или фраза. Свободной рукой он взял ближайший фолиант и накрыл им документ. Потом обернулся ко мне.

Увидев, что я за ним наблюдаю, он недовольно прищурился.

– Я в вашем распоряжении, – сказал он отрывисто. – Я отвел четверть часа для этой встречи, но оставляю за собой право прервать ее, если решу, что наш разговор непродуктивен.

Я не мог сказать определенно, но казалось, мое присутствие заставляло его нервничать. Мне было приятно оттого, что он меня боится, как когда‑то в детстве я боялся его. Теперь мы были с ним на равных или, по крайней мере, почти на равных. Во всяком случае, он решил, что в его интересах меня выслушать.

– А что вы подразумеваете под продуктивностью нашей беседы? – сказал я, намеренно стараясь быть кратким.

Блотвейт непонимающе заморгал, как загнанное животное:

– А какие у меня могут быть ожидания? Это вы попросили о встрече.

Мне был неприятен его холодный, изучающий взгляд, и я поспешил переменить тему:

– Я здесь, мистер Блотвейт, так как расследую обстоятельства смерти моего отца.

Его лицо оставалось невозмутимым, но он что‑то записал на листке бумаги.

– Странно, что вы пришли ко мне, – сказал он, не поднимая глаз. – Вы полагаете, я сведущ в управлении наемными экипажами?

Меня задела его реплика. Я понял, что, несмотря на все мои усилия казаться важным, я по‑прежнему чувствовал себя маленьким мальчиком в присутствии Блотвейта, будто он был старшим родственником или учителем. Я понял, что, заставляя его нервничать, чувствован себя скорее хулиганом, чем сильным человеком. У меня ничего не выйдет, если всякий раз, когда он бросит неодобрительный взгляд, я буду съеживаться от страха. Я непроизвольно выкатил грудь и решил вести себя с ним так, как повел бы с любым другим человеком.

– Ничуть, – сказал я с некоторым раздражением, – но, насколько мне помнится, вам кое‑что известно о моем отце.

Он снова поднял голову:

– Мы оба работали на бирже, мистер Уивер, занимаясь каждый своим делом. Я пришел на похороны вашего отца только из вежливости.

– Но вам было что‑то известно о нем, – настаивал я. – Так говорят.

– Я понятия не имею, что вы слышали и чего вы не слышали…

– Тогда я вам скажу, – сказал я, довольный, что взял инициативу в свои руки.