Он только покачал головой, показывая, что моя попытка исправить положение была неловкой. Теперь наш разговор стал напоминать диалог из пьесы – все, что мы говорили, было фальшью, но мы продолжали играть свои роли.

– Вы можете быть свободны, – тихо сказал он, скорее намекая, что его ждут дела, чем показывая, что оскорблен моими обвинениями. – Время нашей встречи истекло. Желаю удачи в вашем расследовании. Если мне попадется что‑нибудь интересное для вас, я сообщу.

Я поднялся и откланялся. Собрался было уходить, когда он меня окликнул:

– Не знаю, к каким результатам может привести ваше расследование, Уивер, но если вам доведется узнать что‑либо о «Компании южных морей»… – он остановился, чтобы подобрать слово, – …порочащего характера, прошу вас прийти ко мне, прежде чем вы обратитесь к кому бы то ни было. Обещаю, что банк щедро вознаградит вас за понимание.

Я снова поклонился и вышел из кабинета.

В коридоре я сразу почувствовал облегчение и решил впредь держаться от Блотвейта подальше. Однако в данный момент я не мог себе этого позволить. Он подтвердил то, что мне было уже известно, а именно что мой отец стал врагом «Компании южных морей». Сам по себе этот факт не доказывал убийства, но подтверждал, что мне следует продолжать расследование. Блотвейт выказал желание оказать помощь в моем деле если это будет во вред «Компании южных морей». Я радовал себя мыслью, что, если вина Компании или ее агентов будет очевидна, у меня есть могущественный, хоть и опасный союзник.

У самого выхода я остановился и спросил сутулого мужчину средних лет, не знает ли он, где Бесси, но тот меня выпроводил:

– Идите своей дорогой. – И показал зубы, как у козла. – У Бесси и без таких, как вы, в голове ветер.

Я скромно поклонился и вышел на улицу. Но, покидая дом, я был полон решимости прийти сюда снова, и уже не так официально.

Глава 17

Нa следующий день Элиас пришел ко мне с визитом. Его распирало от радости, он был готов сам себя обнять. Он начал рассказывать новости, едва переступив порог.

– С моим собратом по перу приключилась неприятность, – радостно сказан он. – Некий болван по имени Крогер, который должен был написать пьесу для Сиббера, взял и умер, не окончив работу. Умер бесповоротно. Мою пьесу приняли и собираются сыграть на следующей неделе.

От души поздравив друга с удачей, я потянулся за графином, чтобы отметить событие, но Элиас успел меня опередить и уже протягивал наполненный бокал. Мы выпили за его успех, и Элиас устроился в одном из моих кресел.

– Разве часто бывает, что пьесы ставятся так быстро? – спросил я.

– Очень редко, – сказал он, – но Сиббер такой человек, который всегда стремится показать что‑то новое в начале сезона. А когда он послушал моего «Доверчивого любовника», ему чрезвычайно понравилось. В немалой степени, как я понимаю, это объясняется тем, что графа Фопворта я создал будто специально для Сиббера. Когда я читал пьесу – а поверь, прочитать пьесу целиком самому, стараясь передать все нюансы, нелегкое дело, – он все время перебивал меня на репликах Фопворта словами; «Мне кажется, в этой сцене что‑то есть» или «Это был восхитительный поворот». Главное – писать не просто хорошие пьесы, а писать пьесы с ролями для директора театра. Я так доволен собой, что вот‑вот лопну от гордости.

Я слушал довольно долго, как он рассказывал о мистере Сиббере, о Королевском театре на Друри‑лейн, об актрисах, которые ему там нравились, и о других подобных вещах. Элиас сказал, что будет чрезвычайно занят в связи с предстоящими репетициями, но по‑прежнему будет рад помочь в моем расследовании чем сможет.