Мысль, что я веду себя как англичанин, что выдаю себя за того, кем не являюсь, полоснула, как серпом. А подумав, что Сарменто принадлежит к моей расе, я едва ли не устыдился. Это было странное чувство, поскольку я привык воспринимать себя как еврея в глазах англичан, привык слушать, что англичане вокруг меня говорят о евреях, и думать, как я должен реагировать на их слова. И еще одно. За последние десять лет я редко думал о себе как о еврее по отношению к другим евреям. Слова Сарменто заставили меня пережить новое чувство, заставили меня защищаться, будто я был членом какого‑то клуба и хотел, чтобы его туда не принимали.

– О чем вы хотели бы поговорить, мистер Сарменто? – наконец сказал я.

– Расскажите, о чем вы тогда беседовали в экипаже мистера Адельмана.

Я сжал руки, делая вид, что погрузился в размышления. Я действительно погрузился в размышления, но мне хотелось произвести впечатление умного человека, тогда как на самом деле я был в растерянности.

– Сначала, сударь, вы говорите о моих делах с мистером Лиенцо, теперь интересуетесь моими делами с мистером Адельманом. Вас интересуют все мои дела или есть такие, которые не вызывают вашего интереса?

– Дела? – спросил он изумленно. – У вас дела с мистером Адельманом?

– Я не говорил, что мы пришли к согласию, – сказал я. – Мы лишь обсуждали деловые возможности. Но вы не ответили, с какой стати вас так интересуют мои дела.

– Вы неправильно меня поняли, – запинаясь, сказал Сарменто, вдруг решивший быть подобострастным. – Я просто поинтересовался. Можно сказать, я обеспокоен. Адельман может оказаться не тем, за кого вы его принимаете, Я не хочу, чтобы вы пострадали.

– Вы говорите о страданиях? Всего несколько дней назад я видел, как вы лебезили перед мистером Адельманом, а теперь советуете держаться от него подальше. Я вас не понимаю.

– Я, сударь, в отличие от вас, хорошо знаю Биржевую улицу. Не стоит пренебрегать этим. Такие люди, как мистер Адельман и ваш дядя, – это деловые акулы, искушенные в искусстве обмана и лести.

Я неожиданно распрямился, испугав мистера Сарменто.

– Что вы сказали о моем дяде?

– С вашим дядей, сударь, шутки плохи. Надеюсь, вы это понимаете. Возможно, вы видите в нем доброго пожилого господина, но, уверяю вас, это чрезвычайно честолюбивый человек. И именно его честолюбие вызывает во мне восхищение и желание подражать.

– Объясните, что вы имеете в виду, – потребовал я.

– Полно. Я знаю, что вы теперь погрузились в семейное дело.  Дядя бросил вам под ноги несколько монет, и вы охотитесь за ними, как собака. Но даже вам должно было показаться странным, что вашего дядю связывает такая нежная дружба с человеком, которого ненавидел ваш отец.

Дядя бросил мне под ноги монеты? Мой отец ненавидел Адельмана? Мне не терпелось узнать больше, но я боялся выдать себя вопросами.

– Не играйте со мной, – наконец сказал я. – И советую следить за своим языком, когда говорите с человеком, который может без колебаний вырвать его.

– У меня нет времени для игр, Уйивер. –  Он умышленно исказил мое имя. – Уверяю вас, со мной тоже шутки плохи. Вы не на ринге, и вам не удастся убрать с дороги неугодных вам людей грубой силой. Если вам, сударь, угодно соревноваться на Биржевой улице, вашими противниками будут люди, подобные мне, и у нас есть более грозное оружие, чем кулаки.

Он смотрел на меня с полным равнодушием, словно с ним за столом сидел не живой человек, а какой‑то овощ. Ни в его поведении, ни в лице не было ничего угрожающего.

– Признаюсь, я не понимаю, о чем вы говорите, сударь, – сказал я после паузы.