Затем я отправился на Гилберт‑стрит, где, к своей радости, обнаружил, что Элиас уже вернулся с пирушки, но спал так крепко под воздействием выпитого вина, оставившего багровые следы на его зубах и языке, что нам с миссис Генри потребовалось не менее получаса, чтобы привести моего друга в сознание. Он лежал на спине, в парике, съехавшем ему на брови, почти полностью одетый; сон застиг его в тот момент, когда он пытался выпростать одну руку из рукава камзола. Туфли и чулки были забрызганы грязью, которая размазалась по простыням миссис Генри. Галстук, ослабленный, но не развязанный, был весь в бурых пятнах от мясного соуса.

Когда он наконец пришел в подобие сознания, миссис Генри с деланым отвращением покинула комнату. При свете двух тусклых свечей я наблюдал, как мой друг открывает и закрывает рот, будто кукла‑марионетка на Варфоломеевой ярмарке.

– Черт, Уивер! Который час?

– Думаю, около девяти.

– Если только не случился пожар, я буду очень зол на тебя, – проворчал он, пытаясь принять сидячее положение. – Что тебе нужно? Ты ведь видишь: я праздную.

– Есть работа, – сказал я напрямик, рассчитывая, что моя резкость поможет ему проснуться. – Мне нужно проникнуть в дом Персиваля Блотвейта, директора Банка Англии.

Элиас покачал головой из стороны в сторону:

– Ты с ума сошел.

Он с трудом встал на ноги и, спотыкаясь, прошел через всю комнату к тазу, наполненному водой и прикрытому куском симпатичной материи. Он снял камзол и жилет, а затем, сдернув кусок материи с тазика, начал плескать воду себе на лицо. Даже в темноте было видно, что его бриджи запачканы травой.

Он обернулся ко мне, его лицо блестело от воды.

– Ты хочешь пробраться в дом Блотвейта? Бог мой, зачем тебе это?

– Он что‑то скрывает. Элиас покачал головой:

– Если хочешь, можешь вламываться к нему в дом. Мешать не стану. Но зачем тебе нужен я?

– Я собираюсь попасть в дом с помощью симпатичной служаночки, и мне нужен кто‑то, кто бы ее развлек, пока я буду рыться в бумагах Блотвейта.

– Насколько симпатичной? – заинтересовался Элиас.

Через час он привел себя в порядок, переоделся, поправил парик и потребовал угостить его кофе. Поэтому мы направились в его любимую кофейню «У Кента», битком набитую философами, поэтами и драматургами, ни у кого из которых не было за душой ни фартинга. Надо полагать, местным служанкам стоило немалого труда выколотить плату из этих самодовольных умников, но, несмотря на бедность завсегдатаев, кофейня имела весьма процветающий вид. В этот вечер почти все столики были заняты и повсюду слышались оживленные разговоры. У всех на устах был новый театральный сезон. До меня доносились нелестные мнения о пьесах и авторах и восторги красотой некоторых актрис.

– Объясни мне еще раз, чего ты добиваешься, вламываясь в чужой дом. – Элиас нерешительно поднес чашку с кофе ко рту, как слуга, предлагающий блюдо.

– Он что‑то скрывает. Он знает больше, чем говорит, и ручаюсь, мы найдем то, что нам нужно, у него в кабинете, возможно прямо на рабочем столе.

– Даже если там что‑то было во время твоего визита, он, вероятно, спрятал это подальше.

Я покачал головой:

– Блотвейт не похож на человека, который полагает, что кто‑то осмелится к нему проникнуть.

– Если бы это было так, – сказал Элиас, вздохнув. – Ты отдаешь себе отчет, что за взлом дома полагается виселица?

– Только если это взлом с целью ограбления. Если же мы проникаем в  дом ради девушки‑прелестницы, в Англии не найдется человека, который осмелился бы нас осудить, а тем более обвинить.