Звук не повторился, и через какое‑то время, в течение которого я не мог до конца поверить, что опасность миновала, я подал сигнал, что можно продолжать.

– Не могу тебя понять, – сказал Элиас, чтобы в очередной раз приободрить меня, да и себя тоже. – Проводить столько времени среди своих единоверцев… Не думаешь ли ты вернуться в родное лоно? Переехать в Дьюкс‑Плейс и стать старейшиной в синагоге? Отрастить бороду и все такое прочее?

– Почему бы и нет?

Мысль вернуться в Дьюкс‑Плейс приходила мне в голову не как решение, а как вопрос. Я спрашивал себя: как это будет – жить там, быть одним из евреев, а не единственным евреем, которого знают мои знакомые?

– Могу лишь лелеять надежду, что когда ты обратишься в правоверного, то не забудешь вовсе друзей своей бурной юности.

– Можешь принять нашу веру, сказал я. – Думаю, операция может оказаться болезненной, хотя я не помню, чтобы испытывал какой‑то дискомфорт.

– Только взгляни на это. – Он помахал передо мной листком бумаги. – Это Генри Апшо. Он должен мне десять шиллингов, а ведет дела с Блотвейтом на двести фунтов.

– Перестань заниматься сплетнями, – сказал я. – Мы не можем оставаться здесь дольше, чем нужно.

Прошло около двух часов, и мы оба начали нервничать, думая, насколько глупа была наша затея изначально, когда одна бумага привлекла мое внимание не тем, что на ней было написано, а потому, что она показалась мне знакомой. У нее был оторван угол, так же как на документе, который Блотвейт пытался от меня спрятать.

Я осторожно взял ее в руки и увидел «К. Ю. М.» в верхней части страницы. Мое сердце учащенно забилось. Ниже было написано: «фальшивка?» – и еще ниже: «предупр. Лиенцо». Имел ли он в виду, что получил предупреждение от моего отца, или что он предупредил моего отца, или что он воспринял смерть моего отца как предупреждение?

Ниже на странице он написал: «Рочестер», а еще ниже: «Контакт в К. Ю. М. – Вирджил Каупер».

Я подозвал Элиаса и показал ему бумагу,

– Может, он сделал эти записи после вашей встречи? – спросил он.

– Я ничего не говорил ему о Рочестере, – сказал я. – И я понятия не имею, кто такой Вирджил Каупер. Поэтому даже если он сделал эти записи после нашей встречи, это доказывает, что он знает что‑то, что не говорит мне.

– Но возможно, это только его домыслы. Они ничего не доказывают.

– Да, верно, но, по крайней мере, у нас есть новое имя. Вирджил Каупер. Думаю, это кто‑то из «Компании южных морей» и он может нам что‑нибудь рассказать.

Я достал листок бумаги и записал имя, а потом взялся снова изучать стопки бумаг. Элиасу все это порядком наскучило, и он перешел к изучению стоявших на полках гроссбухов Блотвейта, но обнаружил в них лишь множество ничего не говорящих имен, цифр и дат.

Какое‑то время, будучи в приподнятом настроении от находки, мы работали эффективно и молча. Но Элиас был не способен долго хранить молчание.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – сказал он. – Ты бы женился на этой вдовушке, если бы она согласилась выйти за тебя?

Хотя Элиас подтрунивал надо мной, в его голосе звучало что‑то необычное – какая‑то грусть и одновременно некая радость, словно он был на пороге чего‑то нового и необыкновенного.

– Она никогда не выйдет за меня, – сказал я наконец. – Поэтому нет смысла отвечать на твой вопрос.

– Думаю, ты уже на него ответил, – сказал он с нежностью.

Я избавил себя от дальнейших вопросов, наткнувшись на черновик письма, адресованного человеку, чье имя я не мог разобрать.