Он улыбнулся, приоткрыв непомерно большие неровные зубы.

– Мы с вашим отцом были врагами. Я вижу, вы не забыли. Несмотря на то что эта вражда прекратилась давным‑давно с моей стороны, разумнее полагать, я знаю, что ваши ближние не столь великодушны. – Он молчал какое‑то время. – Я следил за вашим отцом на случай, если бы он попытался причинить мне вред. Этого не произошло.

– Я надеялся, – продолжал я, – что, поскольку вы хорошо разбирались в делах моего отца, у вас могли бы быть какие‑нибудь соображения о том, кто желал причинить ему вред.

– Почему вы решили, что кто‑то желал причинить ему вред? Насколько мне известно, его смерть произошла в результате несчастного случая.

– Насколько мне известно, это не так, – ответил я и рассказал ему о подозрениях Уильяма Бальфура.

Блотвейт слушал, как студент на лекции. Он что‑то записывал, пока я говорил. Похоже, он обдумывал противоречивые аспекты моего повествования. Когда я закончил рассказ, его настроение изменилось. Он счел рассказ забавным, качал головой и снисходительно улыбался своим крошечным ртом.

– Если Бальфур‑сын только вполовину глупее Бальфура‑отца, он глупец вдвойне. Послушайте, у меня нет презрения к бедности. Если у человека ничего не было с самого начала и ничего не оказалось к концу жизни, он такой же, как большинство людей на земле. Некоторые разбогатевшие люди смотрят с презрением на тех, кто беден, или на тех, у кого с самого начала не было ни гроша. Но я отношусь с презрением к тем, кто был когда‑то богат и стал беден. У меня тоже были трудные времена, вы  об этом, разумеется, знаете, но настоящий коммерсант может преодолеть временные трудности. Бальфур потратил все на сомнительные удовольствия и ничего не оставил семье. И я презираю его за это.

– Мне кажется, подозрения его сына небезосновательны, – сказал я. И, помолчав, добавил: – Не берусь обсуждать достоинства самого сына.

Он теребил краешек листка бумаги.

– У вас есть какие‑нибудь доказательства этих подозрений?

Я решил пока никаких сведений не выдавать.

Я пришел, дабы узнать, что известно Блотвейту, а не как он будет реагировать на то, что мне уже известно.

– Будь у меня доказательства, – сказал я, – мне бы не требовалась ваша помощь. В данный момент у меня есть только подозрения.

Он склонился ко мне, словно хотел показать, что теперь я всецело завладел его вниманием.

– Признаюсь, у меня была личная антипатия к вашему отцу. Это сущая правда. Тем не менее в деловых вопросах я его уважал, как уважаю любого, кто поддерживает Банк Англии. Поэтому я готов сделать все, что в моих силах, дабы помочь вам. Таким образом я оказываю честь всем, кто уважает Банк Англии. Не скажу, что поверил в вашу фантастическую историю с заговорами, убийствами и пропавшими акциями, но, если вам необходимо провести расследование, я никоим образом не стану препятствовать.

Будет лучше, решил я, если я покажу, что ценю его так называемое великодушие.

– Благодарю вас, мистер Блотвейт.

Он в задумчивости поглаживал свой подбородок.

– Меня также возмущает тот факт, что кто‑то может безнаказанно убить представителя вашей расы, – продолжал он. – Нет нужды говорить, что мы, диссентеры, почти так же гонимы, как вы, евреи. Я не вправе допустить, чтобы человек мог убить другого, не страшась наказания, поскольку его жертва не принадлежит Англиканской Церкви.