– Мне нечего сообщить, – сказал я, изображая на лице утомление и растерянность. – Мне ничего не известно об этом деле.

Дело было запутанное, и, хотя у меня не было никакого желания давать ложные показания, другого выбора не оставалось. Скажи я правду, я бы поставил под угрозу анонимность сэра Оуэна, которую обещал охранять. В данный момент единственное, что я мог сделать, – это попытаться выиграть время.

– Вы никогда не слышали о Кейт Коул? – недоверчиво спросил судья.

– Никогда, – сказал я.

– Тогда я не буду тратить напрасно свое время, не так ли?

В этот момент я понял, что вопрос все‑таки финансовый. Данкомб не отказался бы так быстро от допроса, если бы стремился к правосудию, а не к звону монет. Меня не обрадовало это открытие. Если Данкомбу заплатили, то взятка, которую я мог предложить, а он мог бы принять, не помогла бы мне ничем. Негласное правило продажного правосудия гласило, что брать взятки следовало от всех заинтересованных лиц, но принимать решение – в пользу более влиятельного. Я не мог тягаться с Уайльдом в этом отношении.

– Я так и укажу; вы отрицаете, что вам известна эта персона или ее преступления, – сказал Данкомб. – Однако должен сообщить, что ее дело будет заслушано в Олд‑Бейли ровно через две недели и что вас могут вызвать на процесс как свидетеля защиты. Вы не должны покидать Лондон до начала процесса, поскольку вас снова могу вызвать в данный суд. Вы поняли меня, мистер Уивер? Я кивнул:

– Полагаю, я вас отлично понял, ваша честь.

– Тогда советую вам принять ванну.

На этом Данкомб меня отпустил, и я, дружески похлопав по плечу несчастного констебля, покинул здание суда с чувством уныния. Я представил себе процесс над Кейт Коул и как я стою на свидетельской скамье. Солгать человеку, подобному Данкомбу, не проблема, но я не смог бы дать ложные показания на процессе в Олд‑Бейли по обвинению в убийстве. Если дело дойдет до этого, я буду вынужден сказать правду, поэтому следовало сообщить сэру Оуэну, какой оборот приняли события.

Данкомб сказал, что меня могут вызвать в качестве свидетеля защиты. Это означало, что мое имя назвал не Уайльд, а Кейт. Уайльд не был заинтересован в защите женщины, за которую в случае обвинительного приговора мог получить сорок фунтов. Но я не понимал, как могла Кейт узнать мое имя и чего она добивалась, вовлекая меня в процесс, даже не повидавшись со мной. Она, безусловно, поняла, что я не хочу, чтобы мое имя упоминалось на процессе, и ради этого готов на многое. Также вполне возможно, что это Уайльд упомянул мое имя, чтобы настроить меня против Кейт. Может быть, он надеялся, что сможет одним махом отправить на виселицу Кейт и погубить мою репутацию? Я не знал, что думать. Элиас советовал опираться на вероятность, а не на факты. Но чтобы опираться на вероятность, должна быть хоть какая‑то логика. В данном случае я никакой логики не находил.

Глава 25

Как только я помылся и переоделся, стараясь не привлекать особого внимания слуг в дядюшкином доме, я послал записку сэру Оуэну, в которой просил его о встрече в местной пивной. Он прислал ответ, и несколько часов спустя я сидел напротив него, спокойно потягивая пиво.

Сэр Оуэн, однако, не выглядел спокойным. От его сердечного добродушия, знакомого мне по предыдущим встречам, не осталось и следа. Его плотно сжатые губы говорили о нервном напряжении, и он постоянно оглядывался на дверь.

– Все это неприятно, – сказал сэр Оуэн, – Вы обещали мне, Уивер, что мое имя не будет замешано в этом деле, – В задумчивости он гладил пальцем ручку пивной кружки.

Я был все еще напряжен, но пытался произвести впечатление спокойного, уверенного в себе человека. Я обнаружил, что, подобно актеру на сцене, могу своим поведением воздействовать на людей, с которыми разговариваю.