|
Традиция не изменилась, и к моему восторгу, я заметил, что Мириам тщательно избегает как Сарменто, так и Адельмана, предоставив их заботам тетушки Софии, и смотрит исключительно на меня, подавая миски с супом и тарелки с бараниной, приправленной кардамоном. Я с нетерпением ждал каждого нового блюда, чтобы насладиться ее близостью: шелестом ее юбок, лимонным ароматом ее духов и соблазнительной грудью, едва видной в вырезе платья. Когда она приблизилась ко мне в третий, и последний, раз, она перехватила мой взгляд, упивающийся этим великолепием, и встретилась со мной глазами. Я напрягся, поскольку знал только две реакции на мой взгляд у лондонских дам и не мог сказать, осудят ли меня строго или сладострастно оскалятся. В обоих случаях я был бы разочарован. Не могу описать, насколько я был рад и смущен, когда Мириам не сделала ни того, ни другого, а только улыбнулась весело, словно давая понять, что радость, которую я испытываю при ее приближении, будет нашим общим секретом.
После ужина, как того требуют английские традиции, мы, четверо джентльменов, удалились в отдельную комнату с бутылкой вина. Адельман несколько раз предпринял попытку обсудить с моим дядей деловые вопросы, но тот ясно дал понять, что не будет говорить на подобные темы во время шабата. Сарменто вновь повернул разговор па слухи о новом восстании якобитов. Тема последователей свергнутого короля интересовала дядю, и ему было что сказать об этом. Я внимательно слушал, но, к своему стыду, не был в курсе политических событий, и многие вещи в беседе были мне непонятны. Адельман, чьи интересы были непосредственно связаны с правящей династией, считал якобитов безмозглым сбродом, а претендента па трон – папистским тираном. Дядя молча кивал в знак согласия, поскольу Адельман выражал мнение вигов. Сарменто же цеплялся за каждое слово Адельмана, превознося его идеи, словно тот был философом, и слова – словно тот был поэтом. – А вы что скажете, сударь? – обратился ко мне Сарменто. – У вас есть мнение об этих якобитах? – Я так далек от политики, – сказал я, смотря ему прямо в глаза. Я был уверен, он задал этот вопрос не чтобы узнать о моих политических взглядах, а посмотреть, как я отреагирую на его дерзость. – Но вы ведь не станете умалять достоинство короля? – не отставал Сарменто. Я не понимал, куда он клонит, но в эпоху, когда короне угрожал мятеж, такой разговор не был пустой болтовней. Публичное признание в симпатиях к якобитам могло погубить репутацию и, возможно, даже привести к аресту. – Вы полагаете, любой, кто не является активным сторонником, умаляет достоинство? – осторожно спросил я. – Нет сомнения, – поспешно пришел мне на выручку дядя, – что мой племянник поднял не один бокал за здоровье короля. – Это правда, – согласился я, – хотя признаюсь, что, когда пью за здоровье короля, я чаще это делаю ради самого процесса, чем ради короля. Дядя и Адельман вежливо засмеялись, и я надеялся, что моя острота умерит пыл Сарменто, но ошибался. Он просто взялся за новую тему. – Скажите, сударь, – начал он, когда смех утих, – кто вам нравится – банк или компания? Я не понял вопроса и догадался, что на то и было рассчитано. Тема финансового соперничества меня интересовала, поскольку я знал, что Бальфур‑старший делал инвестиции, исходя из своего понимания этого соперничества, но я так плохо представлял, в чем именно заключается антагонизм между этими двумя компаниями, что затруднялся ответить. Если бы я сделал вид, что разбираюсь в вопросе, выглядел бы дураком, поэтому я просто сказал: – За что они мне должны нравиться? – Как по‑вашему, кто должен обслуживать казначейство – Банк Англии или «Компания южных морей»? – медленно произнес он, тщательно выговаривая слова, словно объяснял что‑то слуге‑недоумку. |
