– Вы не можете пожаловаться?

– Мы платим большие налоги, – объяснил дядя. – Ты родился здесь, поэтому освобожден от налога, которым облагаются иноземцы, чего нельзя сказать о мистере Адельмане или обо мне. И, несмотря на то что мы оба получили гражданство от парламента, наши налоги гораздо больше, чем налоги, которые платят британцы, родившиеся в Британии. Это назначение как дополнительный налог, и я заплачу его тихо. Я приберегу жалобы для более серьезного повода.

Мы проговорили еще час на разные темы, пока Адельман вдруг неожиданно не встал и не объявил, что должен вернуться домой. Я воспользовался его уходом как предлогом тоже откланяться. Однако, прежде чем я ушел, дядя отвел меня в сторону:

– Ты сердишься. – Его глаза светились каким‑то необычным теплом, словно он забыл гнев, который испытывал ко мне на похоронах моего отца, словно между мной и моими родными никогда не было разлада.

– Ты не сдержал обещания, – сказал я.

– Я лишь отложил его. Я сказал, что поговорю с тобой после ужина. Я не говорил, через какое время после ужина. Приходи завтра утром в синагогу для молитвы. Проведи остаток шабата со своей семьей. Когда солнце сядет, я расскажу тебе то, что ты хотел знать.

Я не знал, как реагировать, не мог сказать, взволновало ли меня его предложение.

– Дядя Мигель, я не располагаю такой роскошью, как свободное время. Я не могу позволить себе провести день в молитвах и пустой болтовне.

Он пожал плечами.

– Это моя цена, Бенджамин. Но, – улыбнулся он, – это разовый платеж. Я не стану ничего от тебя требовать, даже если тебе потребуется информация через несколько недель или даже месяцев.

Я знал, что не смогу его переубедить. Он скорее предпочтет, чтобы убийца его брата разгуливал на свободе, чем отступит от своего решения. Признаюсь, я был не прочь провести день в обществе Мириам. Поэтому я согласился встретиться с ним на следующее утро.

Мы с Адельманом вышли на улицу вместе, и я был поражен роскошью его золоченого экипажа, ожедавшего у дома моего дяди. При виде хозяина мальчик лет четырнадцати со смуглым лицом, вероятно из Ост‑Индии, одетый в яркую красно‑желтую ливрею, открыл дверцу и замер как статуя.

– Лиенцо, – Адельман схватил мою руку с заученным дружелюбием, – я могу вас куда‑нибудь подвезти? Вы ведь живете в Ковент‑Гардене, не так ли?

Я поклонился, выражая согласие и благодарность.

Признаюсь, я испытывал неловкость оттого, что нахожусь один на один с человеком такого высокого положения, как Адельман. В силу своей профессии мне часто приходилось бывать в компании людей высокопоставленных, но редко в подобных обстоятельствах. В данном случае нас не объединяли деловые связи, мы просто ехали по городу как товарищи.

Когда экипаж тронулся, Адельман задернул шторы на окнах и мы погрузились почти в полную темноту. Какое‑то время он молчал, я тоже не знал, как завязать разговор, поэтому сидел молча, ощущая, как колеса экипажа катятся по тряскому лондонскому булыжнику. Всякий раз, когда я менял положение,.мне казалось, я произвожу ужасный шум. С противоположной стороны, где сидел Адельман, никаких звуков не доносилось.

Наконец он прочистил горло и, как мне показалось, взял щепотку нюхательного табаку.

– Насколько я понял, – начал он, – вас посетил мистер Бальфур.

– Вы меня поразили, сэр.

Я чуть не вскрикнул от удивления. Признаюсь, у меня по спине пробежали мурашки. В голосе Адельмана не было, как вы понимаете, ничего пугающего. Его тон оставался вежливым и сдержанным, типичным для немца. Однако было нечто беспокоящее в самом вопросе, вернее, в том, что он задал этот вопрос.

П куда человек с таким положением, как Адельман, может знать о подобных вещах или интересоваться ими? Я сожалел, что в темноте не видно его лица, хотя, полагаю, он был слишком опытен, чтобы по его лицу можно было бы что‑либо прочесть.