Я не понял, что она хотела мне сказать.

– Вага дядя, возможно, прав, – сказал я, – но если вы с ним не согласны, что вас держит здесь? Вы совершеннолетняя, и у вас, как я полагаю, есть собственные средства к существованию.

– Но я решила оставаться под защитой этого крова, – тихо сказала она.

Я не понимал ее выбора. Вдове с таким положением, привыкшей к изысканной одежде, еде и обстановке, обошлось бы недешево поселиться одной в собственном доме. Я не знал, какое состояние Аарон оставил Мириам. Когда они поженились, ее наследство перешло к нему, и трудно было сказать, сколько он мог оставить моему дяде, или проиграть, или потерять в какой‑нибудь сделке, или потратить иным образом, как это умеют делать мужчины в Лондоне, проматывая свое состояние. Вероятно, независимость ее не интересовала. Если это так, тогда Мириам просто ждала подходящего поклонника, чтобы перейти из рук свекра в руки нового мужа.

От мысли, что Мириам несвободна, что она чувствует себя в доме моего дяди как в тюрьме, мне стало неловко.

– Уверен, дядя желает вам самого лучшего, – сказал я. – Нравились ли вам городские развлечения, когда был жив ваш муж?

– Его торговля с восточными странами требовала долгого отсутствия, – сказала она без всяких эмоций. – Мы провели в обществе друг друга всего несколько месяцев, пока он не отправился в путешествие, из которого не возвратился. Но в то время его отношение к развлечениям было сходным с мнением его отца.

Из чувства неловкости я, оказалось, впился ногтем большого пальца в указательный. Мириам поставила меня в затруднительное положение и наверняка прекрасно это понимала. Я сочувствовал ей из‑за того, что она лишена свободы, но не мот пойти наперекор правилам, которые установил мой дядя.

– По собственному опыту могу сказать, что лондонское общество далеко не всегда гостеприимно в отношении людей нашей расы. Представьте, как бы вы себя чувствовали, если бы пришли в кафе и заговорили с молодой любезной дамой, с которой вам захотелось бы подружиться, а потом бы оказалось, что она презирает евреев?

– Я бы нашла менее нетерпимую подругу, – сказала она, махнув рукой, но я заметил по тому, как погрустнели ее глаза, что мой вопрос ее задел. – Знаете, кузен, я передумала. Пожалуй, я выпью вина.

– Если я налью вам вина, – спросил я, – будет ли это считаться работой в шабат и, следовательно, нарушением закона?

– Вы полагаете, что налить мне вина – работа? – спросила она.

– Сударыня, вы меня убедили. – Я встал и наполнил бокал, который медленно протянул ей, наблюдая, как ее тонкие пальчики старательно избегают соприкосновения с моей рукой.

– Скажите мне, – сказала она, сделав небольшой глоток, – что чувствует человек, вернувшийся в семью?

– Знаете, – сказал я со смехом, – я скорее пришел в гости, чем вернулся.

– Ваш дядя сказал, что вы восторженно молились сегодня утром.

Я вспомнил, как наблюдал за ней сквозь ажурную решетку.

– Вы тоже считаете, что я восторженно молился? – спросил я.

Мириам не поняла вопроса или сделала вид, что не поняла.

– Должно быть, вы действительно молились с восторгом, так как ваш голос было слышно наверху, на галерее.

– Будучи в восторженном настроении, я подумал, почему бы синагоге не извлечь из моего настроения пользу.

– Вы, кузен, несерьезный человек, – сказала она скорее весело, чем раздраженно.

– Надеюсь, вы не считаете это недостатком.

– Можно задать вам вопрос личного порядка? – спросила она.

– Вы можете спрашивать меня о чем угодно, – сказал я, – если позволите мне то же самое.