И тут Кречетов чуть не совершил фатальную ошибку.

Можно было разом подать энергию на каждый автоклав, и пятьсот воинов с исключительными способностями восстали бы из своих стеклянных гробов. Во всяком случае, приборы показывали, что все так и должно произойти. Палец ученого уже завис над кнопкой, нажатие на которую открыло бы энергетические шлюзы… но что-то его остановило. Чуйка – она не только у опытных сталкеров развивается при долгом хождении по Зоне. Она у каждого есть в той или иной степени, просто к ней прислушиваться надо.

И Кречетов прислушался. Усилием воли подавил в себе нетерпение и открыл только один шлюз. Для эксперимента.

Ближайший к нему автоклав немедленно озарился изнутри потусторонне алым сиянием, словно и правда туда, под бронированное стекло, проникла частичка Выброса. И в полупрозрачных клубах этого сияния началась метаморфоза…

Бесформенная кукла, лежавшая там, стремительно начала приобретать впечатляющую детализацию. Ее тело почти мгновенно пересекли узлы упругих мышц, лицо приобрело хищные черты некой помеси человека и зверя, на предплечьях и голенях выступили наросты, похожие на зазубренные пилы, из пальцев рук и ног полезли прочные когти, а из безгубой щели еще не до конца сформировавшегося рта выглянули кончики клыков…

Кречетов довольно усмехнулся. Все шло по плану. Сейчас рождающаяся морфа избыточна, но после окончания цикла оживления она сможет все эти ужасающие клыки-когти регулировать по мере надобности, подчиняясь мысленному приказу своего создателя. Надо будет – втянет в себя, а возникнет нужда – мгновенно отрастит хоть по полметра. В этом и преимущество лабильной биоморфы – из нее можно лепить что угодно. Даже «текучая плоть» Захарова на такое неспособна, так как в ней заложен совершенно иной, несовершенный принцип заданной формы. Иными словами, Кречетов был ограничен десятком тел, в которые мог превращаться, плюс незначительные мелочи – типа, вырастить голову Захарова у себя на плече, например. А то, что сейчас зрело в автоклаве, было универсально!

Правда, зрело оно как-то слишком быстро, и на это сейчас обеспокоенно указывали показания приборов. Вот один датчик замигал красным, другой, третий…

Кречетов бросился к компьютеру, его пальцы стремительно забегали по клавишам…

Но сделать уже ничего было нельзя. Это как попытаться яичницу приготовить побыстрее, нагревая сковороду мощной газовой горелкой. Сгорят к чертям крысособачьим и яичница, и сковорода.

Взвесь внутри автоклава из красной стала багровой, цвета крови, и в этой взвеси скрылась морфа, бьющаяся о стенки бронированного гроба. Капсула задрожала – и лопнула, осколки бронестекла ударили в крышки соседних автоклавов. А из развороченной колыбели надежд на бетонный пол хлынула кровавая масса вместе с осколками костей и обломками пилообразных наростов.

Кречетов в ярости ударил кулаком по столу – и скривился от боли. Конечно, приятно, что от его удара на крышке стального стола появилась глубокая вмятина, но то, что он при этом чувствовал боль в руке, было, мать его, недоработкой Захарова. Как и то, что чертовы приборы сначала предсказывали стопроцентно положительный результат, а потом забили тревогу, да и то слишком поздно.

Однако боль в руке отрезвила и помогла вновь перейти от эмоций к логическому мышлению. Значит, процесс должен проходить не под контролем приборов, которые оказались неспособны в автоматическом режиме обеспечить равномерную подачу аномальной энергии, а под его, Кречетова, личным наблюдением за каждой метаморфозой. До тех пор, пока он не поймет, какое количество энергии и с какой интенсивностью должно поступать в автоклавы для достижения положительного результата. Потом можно будет всю систему перепрограммировать на работу в автоматическом режиме, а пока что – эксперимент, эксперимент и еще раз эксперимент.