Просто возле ног Шрама стоял раскрытый чемодан-«дипломат», набитый пачками стодолларовых купюр, которыми наемник распоряжался довольно оригинально: доставал по одной, сдирал банковскую упаковку, брал одну-две-три купюры, сминал в неплотный шар – и бросал его в костер.

Банкноты горели неохотно, корчились в пламени, неравномерно чернели, воняли взорванным сейфом. Но, поскольку Шрам жег их не переставая, тепло давали исправно.

– Не расскажешь, что это ты делаешь? – поинтересовался Меченый.

– У тебя с глазами проблемы? – поднял брови наемник. – Греюсь. И друзей согреваю. Если ты думаешь, что ктулху по ночам не мерзнут, сильно ошибаешься. У них шерсти нет, жира тоже. Греются, прижавшись друг к дружке в своих норах.

– Да мне как-то положить на то, мерзнут они или нет, – сказал Меченый, сплюнув себе под ноги. – А вот что у тебя с головой проблемы – это факт. С такой суммой ты мог в Майами на пляже греться, а не в сыром лесу с ума сходить.

– А на кой мне твой Майами? – фыркнул Шрам. – На пляже жариться не потому, что нравится, а потому, что кто-то сказал, типа, это круто? Продажных баб щупать, для которых я не мужик, а кошелек на ножках? Всякую гадость жрать, типа склизких устриц и хреново приготовленной говядины, запивая это непотребство отвратно-кислым вином, потому что так принято? Лживая это хренотень, Меченый. Лживая и мерзкая. На снарягу и пожрать мне хватает, а не хватит – пойду и заработаю, мне это как два пальца об асфальт. А лишний груз мне не нужен. Ты никогда не думал, сталкер, что мы живем ради бумаги? Вот этой самой раскрашенной бумаги, которая, типа, эквивалент счастья. Ни съесть ее, ни задницу вытереть как следует, так как даже дерьмо к ней неважно прилипает. Горит, правда, неплохо, этого не отнять. И когда я вот так сижу у костра, жгу ее потихоньку, мне оно в кайф. Понимание приходит, что нет у нее надо мной власти. Что я реально свободный сталкер.

– От чего ты свободный? – хмыкнул Меченый, немного опустив ствол автомата, но лишь немного.

– От Майами твоих, например, похожих на лежалое яблоко – снаружи гладко и красиво, а внутри гниль, – откликнулся Шрам, кидая в костер едва открытую пачку. – И от мыслей дурацких, которые тут у всех в головах, про домик у речки, возле которого сволочи разные не будут шляться. Бред собачий. Сволочи – они везде, от них не спрятаться. А домик у речки осточертеет через неделю. И тогда три пути – или спиваться, или вешаться, или бежать сломя голову обратно в Зону. Так что лучше даже и не начинать. А лишнее, от которого те дурацкие мысли в голове появляются, отправить в костер.

– Каждый по-своему борется с искушением, – проговорил Савельев. – Вот она, бритва Оккама в действии. Не плоди сущности без надобности. А если появляются предпосылки к появлению тех сущностей, то лучше отправить их в огонь.

– Ясно, – вздохнул Меченый, невесело посмотрев на меня. – По ходу, твой кореш и этот ненормальный друг друга стоят. А еще понятно, что мы опоздали. Такой чемодан бабла в Зоне могли дать только за кучу «уников». Не за один. Слышь, Шрам, не поделишься, кому ты мои артефакты толкнул?

– С чего ты взял, что они твои? – усмехнулся наемник. – Если ты их профукал, значит, они уже не твои, а того, кто оказался умнее и шустрее тебя.

– А то не понятно кому, – хмыкнул я. – Под боком озеро Куписта, и торговец в этих местах только один. С аквариумом на башке.

– Ошибаешься, – покачал головой Шрам. И рассказал удивительное – даже для Зоны. Я было сперва усомнился, ибо вряд ли Кречетов поведал наемнику о своих планах.