* * *

Академик Захаров стоял и слушал журчание, какое бывает, когда после снежной зимы по весне под лучами солнца тают огромные сугробы. Это в специальные отверстия в полу стекала из автоклавов жижа, в которую превратились куклы…

Бесценная жижа! Биологически активная белковая смесь, в состав которой входила уникальная комбинация артефактов, размолотых в молекулярную пыль. А там, под полом, находился не слив в канализацию, как можно было предположить, а цистерна, куда эта жижа целенаправленно стекала. Конечно, придется вновь очищать этот бесценный биологический материал, подвергать воздействию аномального излучения, чтобы он снова стал вязким, способным принимать любую форму. Опять нужно будет разложить готовых кукол по автоклавам и снова искать энергетические артефакты, чтобы запустить процесс создания мощных биологических машин для убийства. Скорее всего, более совершенных, потому что это абсолютно не дело, когда твое совершенное творение можно банально задушить, запихав ему в пасть грязную тряпку.

Что-то ткнулось в ногу. Академик вышел из задумчивости, посмотрел вниз.

– А, это ты, – рассеянно сказал он. – Даже не знаю, что с тобой делать. По-хорошему, надо было бы тебя грубо и банально размозжить о стену, уж больно много от тебя хлопот. Но, с другой стороны, надо признать, что это тебе принадлежит идея разместить под автоклавами емкость для сбора биоматериала на случай непредвиденного изменения его агрегатного состояния. Да и как-то привык я уже к твоим докучливым рассуждениям о науке, из которых крайне редко можно вычленить что-то полезное.

Голова профессора Кречетова молчала. Поддержание жизни в части тела, отделенной от него, требовало море энергии, и заряд «Глаза Выброса» был на исходе. Захаров наклонился, поднял голову с пола за волосы, посмотрел в тускнеющие глаза того, что осталось от ученика.

– Как интересно, – задумчиво произнес академик. – Даже находясь в таком плачевном состоянии, человек все равно хочет жить. Не понимаю, что вы находите хорошего в этой жизни? Сплошная бесцельная суета, борьба с собственным эго и с чужими попытками опустить его ниже плинтуса, безуспешные потуги победить собственные примитивные инстинкты и достичь того, что на самом деле никому не нужно – и тебе самому в том числе. Тьфу!

Голова закрыла глаза и немного скривила губы. Мол, теперь-то я точно никуда не денусь – хочешь не хочешь, а придется слушать этот философский бред.

– Точно, придется, – усмехнулся академик, словно прочитав мысли умирающей головы. – Что ж, пожалуй, я оставлю тебе жизнь, неблагодарный ученик. Побудешь у меня вместо домашней таксы, которая все понимает, но ничего внятного сказать не может. Да-да, отличная мысль! Должен же я кому-то высказывать свои мысли, идеи, соображения…

– Лучше… убей… – из последних сил прохрипела голова.

– Ну уж нет, – расхохотался академик. – Вы, сударь, недавно устроили мне ад при жизни, а я всегда привык платить долги сполна.

* * *

К Кордону мы подошли ранним утром, и то, что нас не ждали с распростертыми объятиями, поняли сразу: с двух вышек синхронно ударили пулеметные очереди. Как-то не думал я, что нас встретят настолько неласково – Макаренко обещал беспрепятственное возвращение в Институт. Но на всякий случай мы все же вышли к Кордону в районе небольшой рощицы, что оказалось оправданно: как только началась стрельба, мы оперативно скрылись за редкими, но довольно толстыми деревьями.

– Похоже, заступила другая смена, не та, что нас провожала, – сказал я.

– И что будем делать? – поинтересовался Японец.