– Тьфу, – сплюнул Шахх. – Что ты за хомо, а? Всю мечту испоганил. Я ж как бы в образном смысле.

– Я в образном не умею, – пожал я плечами. – Как мне картину нарисовали, так я ее и вижу.

– Понятно, – сказал ктулху. – Фиг знает, как ты там в своем КПК книжки пишешь без воображения – мне кузнецы рассказывали, что ты кучу мемуаров накатал.

– А мне воображение без надобности, – сказал я. – Что вижу, то и пишу.

– Ладно, замнем для ясности, – буркнул вроде как слегка обидевшийся Шахх. – А то еще напишешь свою мерзость про любовь ктулху с набитым брюхом, а кто-нибудь прочитает и сблюет ненароком от твоего творчества.

– По-моему, ты выдаешь желаемое за действительное, – усмехнулся я. – Людям нравится реализм без финтифлюшек и выдуманных соплей. Чтоб как в жизни.

– Ясно, – фыркнул ктулху. – Про искусство, чувства и любовь – это не к тебе.

И, выбросив пустой пакет, потянулся за следующим.

Ну, что ж, жор, как и философствования, после хорошей битвы – это нормально. Если у бойца после пережитого не фляга свистит паровозом, а прибило на покушать и потреньдеть о высоком, это намного лучше, чем если он слезы по грязной роже размазывает или, и того хуже, – пытается застрелиться. Я вот, например, подумал и тоже за второй банкой тушенки потянулся. Если все не сожру, кузнецы проснутся и заточат то, что останется, всяко продукт не пропадет.

Пока я съел треть банки, Шахх допил последний пакет консервированной крови и выкинул его с заметным отвращением.

– Душа просит натурального продукта? – осведомился я.

– А ты, как я погляжу, догадливый, – проворчал мутант.

– Так не сдерживай себя, – посоветовал я. – Пока натурпродукт еще теплый.

– Ну, я, типа, решил завязать с людопитием, – замялся ктулху. – Теперь вот на говяжью консервированную перешел…

– Кузнецы не одобряют – как ты сказал? Людопитие? – предположил я.

– И это тоже, – продолжал мяться Шахх. – Типа, разумный и говорящий мутант – это уже почти человек, а есть, в смысле пить, представителей своего вида – преступление…

– Преступление идти против своей природы, – злорадно заметил я. – Только тупые мутанты связывают себя неудобными и непрактичными условностями, хотя ты вроде не из таких – можно сказать, исключение, подтверждающее правило. Жить вообще нужно в удовольствие. И если удовольствия от жизни нет, то зачем вообще жить?

– Как-то это эгоистично прозвучало, не? – неуверенно попытался отбрехаться Шахх. Но сейчас уже меня перло на философию, которая, как известно, штука заразная.

– Ты сейчас пытаешься обобщенными понятиями отгородиться от собственных желаний, – сказал я. – Когда тебя кто-то обвиняет в эгоизме, это значит, он возмущен тем фактом, что ты любишь себя больше, чем его. Не переживай, кузнецам я ничего не скажу, а твое чавканье за своим храпом они точно не услышат.

– Учти, что ты искуситель и сбиватель с истинного пути, – сказал ктулху, довольно резво поднимаясь с места. – И в том, что сейчас произойдет, виноват только ты.

– Угу, – сказал я. – Я виноват, что ты жрешь как нильский крокодил. И, кстати, нет такого слова «сбиватель».

Но вряд ли Шахх меня услышал – он был занят и аж постанывал от удовольствия, присосавшись к шее ближайшего трупа.

Ну, что ж, в моей маленькой провокации помимо желания поупражняться в софистике было и рациональное зерно: я справедливо полагал, что недостаточно хорошо отдохнувший и покушавший ктулху вряд ли сможет провести всех нас через междумирье, потому пусть хлебает кровь сколько влезет, пока она не свернулась внутри трупов.