– Это типа такой закон обжоры? – поинтересовался я.

– Слушай, сталкер, тебе никто не говорил, что ты редкий зануда? – поморщился ктулху. – Помяни мое слово, с твоими подколками с тобой никакая самка не уживется, даже если ты не будешь пить, курить, ходить налево и лупить ее за каждый косяк. Это ж реально невыносимо – слушать, как ты гундишь. В общем, ты как хочешь, а я к холодильнику.

И пошел, всей своей мощной фигурой выражая возмущение.

– Ну вот, всегда так: как у собеседника недостаток аргументов, это не он тупит, а я зануда, – проворчал я.

И пошел следом, ибо тушенка дело хорошее, но на одной ней далеко не уедешь. А у кузнецов, помнится, в холодильнике было много интересного…

* * *

За трапезой с Шаххом мы помирились: совместный жор из одного холодильника примирит кого угодно. А когда очередной кусок колбасы уперся мне в нижний конец пищевода, сигнализируя о том, что бак полон под завязку, я понял, что сейчас банально сдохну, если не посплю. Нашел какую-то стопку пустых мешков, похоже, для мусора, и завалился прямо на них, обняв АШ-12 с досланным патроном в патроннике и положив палец на рычаг предохранителя. По-другому в Зоне спать нельзя: пока будешь спросонья затвор дергать, у тебя уже ногу отгрызут или же банально пристрелят…

И приснился мне сон.

Страшный.

Не обычный кошмар, когда спишь и ни разу не боишься того, как твой собственный мозг пытается тебя напугать, потому что в жизни видел вещи и пострашнее. И тогда остается просто спать и ждать, пока закончится эта нудная страшилка, только отвлекающая от нормального отдыха.

Мне снился Кремль.

Не московский, нет.

Другой.

С кирпичными стенами и приземистыми, коренастыми башнями, рассчитанными на долгую осаду. Чистый функционал, ничего лишнего. Крепость стояла на основательном холме, что добавляло проблем осаждающим – которых, впрочем, было немало…

И это точно были не люди.

Вернее, они ими были когда-то, но сейчас представляли собой нечто совершенно иное.

На Кремль лезли мертвые…

Их было много, очень много. Лохмотья кожи свисали с желтых от времени костей, полупустые черепа сочились черной гнилью, многие ползли, лишенные одной, а то и обеих нижних конечностей, цепляясь за землю непомерно отросшими, крепкими ногтями…

Это были даже и не зомби в привычном понимании этого слова. На Кремль накатывались волны мертвой органики, мешанина костей, обрывков плоти и на удивление толстых и крепких ногтей, которым больше подошло бы определение «когти».

И среди этого моря мертвечины через примерно равные промежутки торчали щупальца… Целые пучки щупалец, эдакие кусты шевелящихся отростков с одним общим основанием.

А стены Кремля защищали люди.

То тут, то там со стен срывались вниз длинные струи пламени, хлещущие по атакующим, и тогда воздух наполнялся зловещим треском горящей плоти. Глухо рявкали чугунные пушки, и горячие ядра, врезаясь в мертвых, проделывали в их рядах длинные коридоры – которые, впрочем, тут же заполнялись новыми трупами.

Люди сражались отчаянно. Но их было слишком мало, а мертвецов – слишком много. Но сейчас я точно знал, что могу помочь осажденным. Как – без понятия, но точно мог. Была лишь одна проблема: у меня никак не получалось сдвинуться с места. Я словно окаменел, и мне оставалось лишь наблюдать, как гибкие щупальца сдергивают со стен людей и швыряют их в волну мертвецов, где несчастные немедленно исчезают, словно во взбесившемся болотном омуте.

И это было действительно страшно. И не только потому, что без моей помощи гибель защитников крепости была бы неизбежной. Я знал: там, за стенами Кремля, находится что-то очень важное лично для меня. Что-то, что я должен защитить любой ценой. Но я не мог этого сделать, и все, что мне оставалось, это безмолвно кричать в отчаянии и ощущать, как по моим щекам скатываются холодные слезы…

Но тут внезапно меня тряхнуло.