Он торжествующе расхохотался, но его хохот прервал на удивление спокойный голос Шахха.

– Не все.

– Что? – удивился Гебхард, не ожидавший, что в этой ситуации кто-то рискнет вставить слово в его монолог.

– Не все ты рассчитал, хомо, – фыркнув щупальцами, повторил ктулху. – Например, то, что если даже «Бритва» и принадлежит тебе, то находящаяся внутри нее энергия уничтоженного черепа – это точно не твоя собственность…

Ктулху говорил медленно, не торопясь, но я уже в начале его речи понял, что он хочет сказать, ибо в его голове нормально так освоился, когда подталкивал мутанта во время прохода через границу миров. Да он и сам меня как бы в гости на свой чердак пригласил, бросив взгляд в мою сторону – мол, давай, псионик, соображай, что я хочу сказать, пока этот фашист не сообразил раньше тебя…

Что говорить, Гебхард был и сильнее меня как псионик, и опытнее. И он знал это. И оттого не слишком парился насчет меня, особенно при поддержке трех вооруженных эсэсовцев. Ну а чего напрягаться-то, когда враг захвачен врасплох и морально повержен? Вполне можно позволить себе поиздеваться над таким врагом, рассказать ему, что он всю дорогу был лишь пешкой в его игре, которую при желании можно было в любой момент сбить с доски одним щелчком.

И он, конечно, понял, что хочет сказать Шахх.

Но только на долю секунды позже, чем я…

Терять мне было нечего, и я мысленно потянулся к клинку ножа, который Гебхард держал в руке. Вернее, не к клинку, а к тому энергетическому торнадо, что было заключено в нем. Безумному вихрю древней энергии, с которым каким-то чудом сумели справиться кузнецы, заключив его в тюрьму из аномального металла, рожденного в эпицентре ядерного взрыва.

Разумеется, у меня не было ни сил, ни навыков, чтобы справиться с такой энергией. Но стрелочникам не нужно обладать силой великанов, чтобы управлять несущимися поездами.

Им нужно лишь уметь переводить стрелки…

Я лишь мысленно коснулся острия ножа, представив, что вскрываю его кончик как бутылку газировки, – и немедленно стремительная энергетическая волна вырвалась наружу. И все, что мне оставалось, это разделить ее на четыре потока, направленных на совершенно конкретные цели.

Это было непросто с непривычки.

Но я справился.

В следующую секунду три эсэсовца уронили свои автоматы и схватились за головы. Но вряд ли руки смогут помочь удержать в черепе мозг, в который со страшной силой ударила сокрушительная энергетическая волна цвета весеннего чистого неба…

Выглядело это страшно. Ужасное внутричерепное давление вышибло глаза из глазниц, словно пробки из бутылок шампанского. Разбитое в кисель мозговое вещество хлынуло через носы, уши, рты. У одного из фашистов с треском лопнула височная кость, и оттуда брызнула белесо-алая струя, красиво подсвеченная небесной лазурью…

Удивительно, но Гебхард не умер мгновенно, в отличие от своих охранников. Пошатнулся, побледнел как смерть, выронил пистолет, но нашел в себе силы удержать в руке «Бритву», на которую он возлагал столь большие надежды…

И тут я почувствовал, как мою голову словно сжал стальной обруч, который немедленно стал сжиматься еще сильнее. Что и говорить, я не был готов к такой стремительной ментальной атаке, еще не придя в себя от гигантского усилия – ведь для того, чтобы справиться с потоком лазурной энергии, мне потребовались абсолютно все мои силы. И сейчас Гебхард, перехвативший инициативу, убивал меня, а я ничего не мог поделать…

Но тут выручил Шахх.

Когда надо, ктулху умеют двигаться с непостижимой скоростью.

А сейчас было надо!

Шахх бросился вперед серой молнией – и ударил, метя огромным кулаком в голову Гебхарда!

Не сомневаюсь, что эсэсовцу от такого удара пришел бы конец, но фашист успел выбросить руку навстречу мутанту – и я увидел, как кожа на руке Гебхарда разорвалась и из этого кровавого разрыва вылетела черная стрела с пучком щупалец на конце.