– «Нп», – сказал Медведь. – Артефакт «неистовое пламя». Концентрированная смерть. Не сказать, что безболезненная, но зато стопроцентно надежная.

Я закусил губу.

Сильно.

Но боли не почувствовал…

Так случилось, что с Шаххом мы вместе прошли через несколько миров, плечом к плечу дрались с врагами, вместе пили-ели, ругались и мирились… А пиявка Газира несколько раз спасала мне жизнь, и я уже привык, что она дрыхнет у меня под кожей в руке, иногда приходя на выручку, иногда нет – ну, проспала, бывает…

Но сейчас у меня было ощущение, что я одним махом потерял двух друзей. Дружба в Зонах Розы Миров вообще понятие довольно условное: сегодня вы вместе пробиваетесь через толпу врагов, а завтра твой напарник пытается выстрелить тебе в затылок, чтобы забрать из твоего кармана дешевый артефакт. Но в данном случае у меня никогда не было ощущения, что Шахх или пиявка Газира могут сделать мне какую-то пакость, а это на зараженных землях очень дорогого стоит.

Это выше, чем высокие слова о дружбе.

Это бесценно для сталкера.

И я готов был рискнуть жизнью что ради Шахха, что ради пиявки, живущей в моем теле.

Но сейчас им это было уже не нужно.

Мертвым вообще ничего не нужно от живых…

На мое плечо легла огромная лапа.

– Крепись, сталкер, – прогудел над моей головой голос Шамана. – Тяжело терять тех, кто тебе дорог. Но не все так плохо на самом деле.

– В смысле? – не понял я.

– Когда умирает человек ли, ктулху ли, он видит тоннель и движется по нему, думая, что уходит куда-то. На самом деле это просто продолжение цикла, и видит он не тоннель, а выход в мир, из которого только что ушел.

– То есть ты хочешь сказать… что, умирая, мы не умираем на самом деле, а лишь меняем тело, рождаясь вновь?

Шаман усмехнулся.

– А почему, ты думаешь, младенцы так отчаянно плачут первые месяцы новой жизни? Просто они слишком хорошо помнят старую. Кто-то оплакивает тех, кого больше никогда не увидит, а кто-то ревет от мысли, что ему придется снова идти опостылевшей дорогой под названием «жизнь».

– Интересная теория, – сказал я, вспоминая свой посмертный опыт. – А как же быть с теми, кто был при смерти, видел тоннель, но после вернулся обратно в свое тело?

– Иногда младенцы рождаются мертвыми, – пожал плечами контролер. – Ты, конечно, можешь считать это теорией, но лично мне проще думать, что те, кто был мне дорог, просто поменяли тело, нежели навечно покинули этот мир. В общем, как бы там ни было, пока мы живы, нужно идти дальше.

– Кому нужно? – глухо спросил я, чувствуя во рту привкус крови.

– Розе Миров, вселенные которой задыхаются от нечисти. Зоне твоего мира, с которой ты связан цепями судьбы. Но прежде всего это нужно тебе. Сталкер как акула, живет, пока движется вперед, и умирает, если остановится.

– Иногда мне очень хочется остановиться, – искренне сказал я.

– Не получится, – покачал головой Шаман. – Ты жив, а значит, еще не выполнил своего Предназначения. Люди рождаются или с ним, или без него. Тем, кто без него, – проще. Их грохнет кто-то или они сами себя выпилят – Мирозданию плевать. Но если тот, у кого есть Предназначение, остановится, не выполнив его, то там, за Серым порогом, его ждут очень серьезные последствия. Мироздание умеет страшно мстить тем, кто плюет на его волю. Уж поверь, я знаю.

Хотел я сказать, что мне реально наплевать уже и на Мироздание, и на свое Предназначение, но стало мерзко от самого себя: было похоже, что я просто стою и ною о том, как мне хреново. Это было правдой – у меня реально на душе скребли кошки размером с саблезубого тигра, разрывая ее на части, и она ныла, как зуб, изнутри пораженный гнилью…

Но Шаман был прав.