Алена.

Девица-красавица из богатырской крепости. Стояла, прислонившись к дереву, на меня смотрела глазами влекущими, зовущими, обещающими… Только сейчас одежды на ней не было. Вообще. Лишь коса распущена так, что длинные, густые светлые волосы ниже пояса прикрывали грудь и низ живота, ничего при этом особо не скрывая.

А фигура у девушки была такая, что глянешь раз – и будто по темечку тяжелым ударили. Шок, снос башни напрочь. Нельзя мужикам на такое смотреть, противопоказано. Совершенные греческие статуи с крошечными бюстами и недоразвитым тазом отдыхают в сторонке, нервно теребя фи́говые листочки на причиндалах античных богов.

Тут же все было совсем иначе.

До умопомрачительности.

Тяжелый бюст словно невидимый корсет поддерживал. Талия – будто тем же корсетом стянута: кажется, что двумя ладонями обхватить можно, и ладони те так и жаждут проверить, так ли это. Таз круглый, словно щит печенежский, и от него вниз ноги тянутся – длинные, сильные, но в то же время не изуродованные мышцами. И стопы маленькие, аккуратные, что при такой фигуре встречается крайне редко и оттого притягивает еще больше…

Я невольно сглотнул слюну, понимая где-то краем сознания, что под призывным взглядом красавицы стремительно теряю хваленый сталкерский самоконтроль. Хотел бы я посмотреть на того мужика, кто б его не потерял, когда из-под длинных ресниц в твой адрес посылают эдакие сигналы, и при этом полные губы слегка раздвигаются, обещая неземное наслаждение.

– Нравлюсь, добрый молодец? – с придыханием спросила она, делая шаг в мою сторону.

– Н-нравишься, – выдавил я из себя, понимая, что еще немного – и волна безумия затопит меня полностью.

– Так чего ж стоишь-то? – прошептала она, подходя и слегка касаясь грудью моей кольчуги. – Одежа воинская не мешает? И меч тебе зачем? Неужто руку на меня поднять сумеешь?

Ее пальцы слегка коснулись моих, сжимавших рукоять…

Права она.

Не сумею.

Да и не хочу.

Другое желание огненной лавой уже затопило меня, и противиться ему более сил не было…

Меч упал на хилую траву, отравленную болотными испарениями. Но я уже не ощущал вони этого гиблого места. Ничего я не чувствовал, кроме одуряющего запаха ее волос и молодого, горячего тела, которое меня, в считаные мгновения сорвавшего в себя кольчугу и все остальное, приняло в себя так, как жена принимает любимого мужа после долгой разлуки…

Это было похоже на торнадо, на цунами, на безумие, захлестнувшее меня, растворившее в себе сознание, когда волна наслаждения накрывает тебя полностью и топит, лишая воздуха, и ты задыхаешься в соленых брызгах собственного пота – а может, и крови из губы, прикушенной в порыве страсти. Своей ли, ее ли? Да кто ж поймет, когда вы сейчас – одно целое, единый организм, бьющийся словно под током высокого напряжения…

Где-то краем сознания я понимал, что схожу с ума от наслаждения. Мир вокруг стал зыбким, расплывчатым, нечетким. Лишь ее лицо, освещенное сиянием камня на рукояти моего меча, валявшегося поодаль, было прекрасно видно. Бисеринки пота на лбу и щеках, глаза, в экстазе закатившиеся под верхние веки, рот, разодранный до ушей в беззвучном крике… Возможно, раньше я бы подумал, что некрасиво это – белые глаза без зрачков, раззявленный рот в пол-лица с частоколом острых зубов длиною с мизинец, раздвоенный змеиный язык, что словно неистовая плеть хлещет по губам, щекам, подбородку девушки…

Но сейчас я наслаждался этим зрелищем. Оно было прекрасно той первобытной, естественной красотой, какую дарит своим детям сырая земля, черный лес и глубокое болото, на дне которого покоятся несметные богатства, что не в силах оценить глупые, жадные люди…

– Будь со мной, воин! – хрипела она, прижимаясь ко мне все сильнее, так, что ныли ребра.