— А дети? — тут же среагировала Таисия на пассаж про путевку. — А отпуск?

— Ой, всё это решается. Слышишь, Герман Викторович, я тебя Таисии Александровне на поруки передаю, поедете в санаторий — так во всём ее слушайся!

— Но мы же не…

— Ну и идиёт, что «не»! У нее будет путевка с детьми, а у тебя своя, отдельная. А номера — соседние. Санаторий «Белая Русь», в Анакопии — самшитовая роща, горный воздух, мыс выдается в открытое море… Еще и фруктовый сезон вот-вот начнется — красота! Отдохнешь, развеешься. Позвони на рабочий, как тебя выпишут, Белозор, решим с путёвкой. Вот тут, на тумбочке — сок апельсиновый и горькая шоколадка. Кушай, поправляйся, горюшко. Таисия Александровна, вы уж присмотрите за этим иродом, сил моих на него нет! — Привалов скрипнул стулом и вышел из палаты.

Тася, мне, конечно, всё высказала. И мои жалкие оправдания про то, что я «просто на обочине стоял и сообщение слушал» ее не убедили: она ведь до этого всё высказала Старовойтову, и, конечно, узнала, что никакой командировки не было. Но, выговорившись и выплакавшись, Таисия меня пожалела и поцеловала в свободный от бинтов участок башки.

— Ничего, лысого я тебя тоже любить буду. Да и отрастут волосы, не беда! Я к тебе еще завтра приду, Гера, а то вон — доктор идёт…

Я ещё и лысый теперь! Тяжела ты, жизнь попаданца!

* * *

Кто-то явно мне мстил. Ну, то есть я никогда в жизни подумать не мог, что пара вывихов, ссадины, гематомы, трещина в ребре и сотрясение мозга требуют ТАКОГО медицинского обследования! За семь суток постельного режима из меня, кажется, взяли все анализы, которые таились в недрах организма, провели осмотр с пристрастием всего, что можно и всего, что нельзя — тоже. Уколы, как я понимаю, колоть определили практикантов из медучилища, потому что на моих ягодицах, кажется, не осталось ни одного живого места. Зачем вообще мне нужно было что-то колоть? Витамины, для смирения?

Когда наследники Эскулапа, движимые чьей-то злой волей, решили, что я достаточно поправился — надо мной провели еще несколько унизительных экспериментов, а в финале самым подлым образом вынудили глотать зонд.

Черт побери, и в двадцать первом-то веке удовольствие от этой манипуляции было ниже среднего, а в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году процедура сия и вовсе оказалось сущей пыткой.

Так или иначе, я выполз из эндоскопического кабинета совершенно опустошенный. Во все смыслах.

— Как самочувствие? — участливо спросила Тася, которая поджидала меня под дверью.

— Вы меня уж простите, Таисия Александровна, но моё самочувствие ровно такое, как будто молодой крепкий мужчина минут пятнадцать пихал мне в рот длинный толстый шланг! — выдал я.

— Кх-х-х-х! — Тася покраснела, зажала рот ладонью и, пыталась не засмеяться, глядя на то, как красивый голубоглазый доктор сквозь открытую дверь передает мне какие-то бумаги и справки.

Ему было плевать на дурные приметы, порог доктора не смущал. Я думаю, его вообще мало что смущало после пары лет работы в эндоскопическом отделении.

— На этом — всё? — уточнила Тася.

— Всё… Теперь вроде как можно попытаться отсюда сбежать…

Вообще-то полагалось ждать результатов всего этого безобразия на больничной койке, но мне страсть как не хотелось туда возвращаться.