Глава 16

— Отпусти ее! — раздался голос Метельской, а следом за тем щелкнул предохранитель ее «макарова». — Или стреляю.

— Рискни здоровьем! — задорно ответила ей Майя и еще сильнее напрягла ногу, отчего лицо Марины запунцовело так, что стало ясно — жизни в ней осталось всего ничего. Вот-вот она Богу душу отдаст. — Здесь твои законы не действуют, ментовка. Тут другая власть, и если она желает, чтобы я забрала чью-то жизнь, то я ее заберу.

Дискутировать с ней Светлана не стала, она просто сделала то, что обещала — выстрелила. И, скорее всего, попала бы Майе прямиком промеж глаз, если бы не Глузд, сидевший рядом с ней и в последний момент толкнувший ее руку вверх.

Пуля ударила в потолок, после срикошетила в стену, выбив кусок малахита, и закончила свой путь на пиршественном столе, разбив тонкой работы солонку рядом со мной. Еще чуток — и прилетела бы она мне в бок. Вот бы все посмеялись, даже я, наверное. Если, конечно, остался бы после этого жив.

— Во второй раз не промажу! — невозмутимо сообщила Метельская, вставая и делая пару шагов вперед.

— Ишь ты, — одобрительно крякнул Пантелей, сначала глянув на соль и обломки, а после на то, как подручные Глузда хомутают брыкающуюся Метельскую и затыкают ей рот. — Хорошая нынче гулянка выдалась, прямо как прежде. И драка, и посуду бьем. Еще бы подпалить чего!

— А что ты молчишь, Максим? — хладнокровно поинтересовалась у меня владычица. — Неужели тебе совсем безразлична судьба этой юной дурочки?

Я всегда говорил, что Майя кто угодно, только не дура. После этого вопроса она сделала кое-какие выводы и слегка ослабила зажим так, чтобы Белозерова смогла хлебнуть чуть-чуть воздуха, причем ровно столько, чтобы не умереть прямо сейчас. И, что важно, теперь она будет дозированно давать ей жизнь до той поры, пока Хозяйка словом или взмахом руки соответствующую команду не отдаст.

Это хорошо. Это дает шанс на то, что Марина как минимум эту ночь переживет. И Метельская, кстати, тоже, несмотря на ту лютую дичь, что она только что учудила.

— По-человечески — нет, — ответил я, намазывая бурую массу, вроде как горчицу, на подостывшую поросятину. — Зверю дикому никого не жалко, он инстинктами живет — холодно-жарко, сытно-голодно и так далее. Я — человек, потому смерти никому не желаю.

— Так что же ты не просишь для нее пощады? — тут же осведомилась наша нанимательница.

— Потому что не хочу, — пожал плечами я, куснул ножку и аж глаза вытаращил. — Ох, зла у тебя горчица, матушка! Уф-ф-ф-ф!

— В том и смысл, — назидательно сообщил мне Пантелей. — Если бы она сладка была, а не жгуча, кто б ее так назвал? А чего просить-то за девку не желаешь? Молода ведь совсем, ей жить да радоваться надо.

— Небось он к ней под бочок пристраивался, а та ему от ворот поворот дала, вот он теперь ей и мстит, — злорадно прострекотал Пров. — Да? Та же? Не пожелала она с тобой того самого?

— Кто о чем, а вшивый все о бане, — вытирая слезинки, выступившие в уголках глаз, ответил я ему. — Эк у тебя ретивое распалилось, как про Бали услыхал, все мысли теперь только о блуде. И глаз вон как сверкает. Сдается мне, дедуля, что ты маньячина.

— Кто? — в один голос спросили сразу несколько сотрапезников, первым из которых, разумеется, был непосредственно сам Пров.

— Человек, головой хворый, — пояснил я, счищая ножом с мяса намазанную было на него приправу. Это дело даже для моего луженого желудка перебор. — Ему в молодости бабье не давало, так теперь, пока он девку молодую не обесчестит и после не убьет, спать и есть не может. Вот дядька Пров точно из таких. Видали, как он чуть слюни не пустил, когда вон та стерва Маринку душила? Думал, вот-вот мотню на портках распускать начнет.