Решившись, я опустился на сиденье. Шофер захлопнул за мной дверцу.

Как оказалось, стекла были не просто тонированными, а непрозрачно-черными. Я ничего не видел. Еще одна забавная особенность — отсутствие ручек с внутренней стороны. Водитель сидел за прозрачной закрытой перегородкой. Куда бы он ни ехал, нам, стало быть, по пути. Все, что я мог, — смешать себе коктейль в мини-баре. Откинувшись на мягкую спинку, я наслаждался тихим гуденьем мотора.

По моим подсчетам, ехали мы полтора часа.

«Бентли» остановился в городском квартале, шумном и ярком. Надо мной возвышался небоскреб — серое здание в стиле ар-деко с каменными цветами и медузами над третьим этажом. Стекла покрыты городской копотью. «Бентли» стоял посередине длинного здания — табличек с названием улицы я не мог разглядеть ни справа, ни слева. Водитель отступил назад и кивнул в направлении входа в здание, после чего снова наклонил голову. Это показалось мне намеком, и я вошел, как важная персона. «Да знаете ли вы, кто я такой?» — говорила моя походка безразличным пешеходам, спешившим по улице. Случайный автолюбитель проводил меня глазами.

Швейцар, слегка поклонившись, жестом пригласил меня внутрь и улыбнулся:

— Мистер Дэвис?

— Да.

Он произнес мое имя с особым ударением, словно оно что-то значило.

— Двадцать восьмой этаж, пожалуйста. Вас ожидают.

В лифте оказался лифтер, он закрыл дверь и поднял рычаг. Подъем получился быстрым, без остановок. На двадцать восьмом этаже лифтер остановил кабину и любезно улыбнулся:

— Приятного вечера, сэр.

— Вам тоже.

Дать ему чаевые? После покупки нового костюма у меня на счете наверняка меньше, чем у лифтера. Я уже решил не просить денег у родителей до весеннего чека по займу. Они и так залезли в долги, чтобы помочь мне с обучением в университете Лиги плюща. Больше просить не стану.

Я спохватился, что не знаю, в какую комнату идти, но в конце коридора приоткрылась дверь, из-за которой с улыбкой выглянула очень эффектная пожилая (за шестьдесят) женщина.

Ее серебристо-белые волосы — каре, колеблющееся между профессиональным и чувственным, — были заложены за большие уши. Она подняла руку и заправила несколько выбившихся прядок пальцами музыкантши, медленно проведя ногтями по кромке уха. Ее лицо я счел аристократическим. Серый костюм с белоснежной блузкой облегал стройную высокую фигуру. Когда я подошел ближе, незнакомка сказала: «Пожалуйста», — и отступила, пропуская меня.

Она провела меня к обитому бархатом креслу посреди комнаты, поставленному как бы перед театральным партером, занятым исключительно женской аудиторией. Все были пожилые — за шестьдесят, семьдесят, даже за восемьдесят, — и все замечательно хороши: элегантны и со следами прежней красоты. Женщина, встретившая меня у дверей, села в этом ряду последней. В комнате веяло сдержанной властностью, как на историческом собрании жен сенаторов или, в недалеком будущем, на встрече сенаторов в отставке. Стены были выкрашены каким-то особенным оттенком красного, между алым и цветом фуксии, а нижняя часть отделана панелями светлого дерева. Этот странный, мягкий цвет почти пульсировал. В этой просторной комнате я был единственным мужчиной.

Дама в фартуке и чепце внесла серебряный поднос с чашками.

— Благодарю вас, Беатриса, — произнесла леди аристократической внешности. Про себя я решил называть ее «мисс Серебро», поскольку подлинные имена на этих сборищах были под запретом. Мистер Кости и мисс Серебро, две части большой шарады.