– Довольно странное заявление, Владислав Анатольевич, – справился с собой Барыкин, – но воля ваша, как скажете. Если вам нужны дополнительные проблемы…

– У вас они тоже намечаются, – буркнул Влад. – Когда выяснится, что ваша деятельность направлена на поддержку наших врагов…

– Владислав Анатольевич, вы мне угрожаете?! – Выдержке следователя стоило поучиться.

– А это так заметно, Герман Иванович? – усмехнулся Пургин. – В общем, да, угрожаю. У вас не было никаких оснований меня задерживать – тем более на виду у сотрудников организации. Вот это, – кивнул он на снимки, – всего лишь повод попытаться меня скомпрометировать, что и удалось…

– Так, хватит, – поморщился следователь. – Что вы строите из себя святую невинность? Есть сигналы, которые нуждаются в проверке, а вот «это», как вы выразились, – беседа с сотрудником враждебной нам организации, что игнорировать не получится. Вы бы стали такое игнорировать? Ваше задержание проведено с соблюдением законности. Так что не морочьте мне голову, а отвечайте на вопросы – коротко и по существу. Нам известно, что улететь в Москву вам удалось лишь со второй попытки. О том, что произошло в первый раз, известно лишь с ваших слов, и это не самая правдоподобная история. Вы отсутствовали долго. Прошу вас, приоткройте завесу мрака, опишите тот день…

Следователь мурыжил еще минут сорок, затем ему это надоело, и задержанного отвели в камеру.

Влад лежал на шконке, забросив руки за голову, таращился в покрывающийся волдырями потолок. Он прошел Рубикон – сам упомянул Поляковского. Дмитрий Сергеевич не простит – особенно если невиновен. Но вера в последнее сильно пошатнулась. Задержание было прилюдное, слух бы разнесся, и Дмитрий Сергеевич вылез бы из кожи, чтобы освободить своего родственника. Но час проходил за часом, а он что-то не спешил. Тоска заглатывала, вместе с тоской просыпался какой-то подлый страх, исподволь начинал точить. Странно, что в своей стране он не может убедить людей в очевидном…

На допрос больше не вызывали. Дважды приходил конвоир с мучнистым лицом, приносил еду – в принципе, нормальную. Видимо, что сами ели, то и задержанным давали. Делать было нечего – поел. Дважды тот же сотрудник выводил в туалет. На просьбу дать покурить воровато посмотрел по сторонам, прикурил сигарету, сунул ее Владу и кивнул на закрытую дверь нужника: туда, и по-быстрому, пока не спалили. Когда Пургин вернулся, конвоир как-то виновато отвел глаза и буркнул, пропуская задержанного в камеру: «Вы не подумайте, товарищ майор, что мы тут звери какие-то и нам это приятно. Хрень полную с вами затеяли. Но мы-то люди маленькие…»

Доброе слово и кошке приятно. Но это ничего не меняло.

Сутки прошли в каком-то маразматическом состоянии. Утром явился конвоир – уже другой, принес завтрак. Снова потянулись часы… Влад вертелся на жесткой деревяшке – все думы передумал, больше ничего не лезло в голову. Начал сочинять стихотворную эпитафию – тоже надоело.

Примерно в полдень (плюс-минус маленькая вечность) пришел сотрудник СИЗО, знаком предложил следовать за ним. В коридор не пошли, свернули к посту на выходе. Дежурный по учреждению, стараясь не смотреть в глаза, выдал вещи, изъятые при задержании, показал, где расписаться. «Можете идти, товарищ майор», – и снова прятал глаза.

Вот так просто? А как насчет убитых нервных клеток, подмоченной репутации? Пургин молча кивнул и отправился к двери, застегивая куртку. Что-то не было особой радости, хотя и в камеру обратно не тянуло.

На улице лил сильный дождь, пузырились лужи. Небо заволокло беспросветно. На несколько минут он остановился под козырьком, чтобы покурить.