Но и это нельзя сразу же обозначать как преступление, и именно в том случае, когда придерживаются мнения, что войны следует отменить, поскольку человечество со своей нынешней техникой не может больше позволить их себе.

Если войны именно в мире суверенных государств неизбежны и если они с другой стороны в технический век стали угрожать самому существованию человечества, тогда в логике ситуации человечества лежит «war to end war», война за окончание всех войн. Но мы только что видели, что собственно единственным средством отменить войну как учреждение политики является мировое государство, а на пути к мировому государству явно нет никакого другого пути, кроме успешной мировой завоевательной войны. Во всяком случае, исторический опыт не показывает нам никаких других.

То, что такие учреждения, как Женевская Лига Наций или ООН в Нью — Йорке не устраняют войну, является несомненным. С другой стороны: наиболее продолжительному и стабильному миру, о котором мы знаем, «Pax Romana» первых четырех столетий нашего летоисчисления, предшествовала целая серия целенаправленных завоевательных войн, и он стал возможен только посредством этих завоевательных войн. Римская империя и «Римский мир» были одним и тем же. Приведем менее масштабный, но исторически более близкий пример: между государствами Германии в течение столетий всегда были войны, среди которых и столь опустошительные, как Тридцатилетняя война, пока Бисмарк не объединил Германию — войной. И как же обстоит дело с самой Второй мировой войной? Не превратилась ли она для обеих главных держав–победительниц, России и Америки, в конце концов тоже (вольно или невольно) в захватническую войну, основывающую империи? Разве не являются НАТО и Варшавский Договор в определенном смысле американской и русской империями? Разве в холодной войне, которая последовала за Второй мировой войной, прежде чем она была подавлена до поры до времени атомным патом, не шла уже исподтишка речь о мировом господстве? И не следует ли признать, что русская и американская зоны господства, которые установились как результат Второй мировой войны, сегодня представляют единственные части мира, внутри которых царит прочный мир? Это звучит парадоксально, но успешные завоеватели и основатели мировых империй, к числу которых хотел принадлежать Гитлер, сделали в истории для мира больше, чем все бумажные заявления об отказе от войны. Не в том, таким образом, состоит преступление Гитлера, что он хотел сравняться с ними — или, если посмотреть иначе, что он безуспешно попытался сделать то, что затем успешно воплотили в жизнь его американский и русский победители, которых он подтолкнул.

Особое преступление Гитлера состоит также не в «Нарушении законов и обычаев ведения войны», то есть не в собственно «военных преступлениях», которые дали Нюрнбергскому процессу свое название. Здесь прежде всего следует заметить, что этот пункт обвинения находится в противоречии с уже рассмотренным. Если война вообще является преступлением, то и её законы и обычаи также являются частью этого преступления, и об их нарушении больше не может идти речь. В действительности «Законы и обычаи войны» наоборот исходят из того, что война — это вовсе не преступление, а принципиально общепринятое, так как неизбежное, международное учреждение. Они служат, в соответствии с удачной формулировкой Карла Шмита, «охранению войны», они стараются установить бережное отношение к гражданскому населению и к военнопленным, в основном посредством предписаний и договоренностей, ограничить войну и сделать её переносимой.

Впрочем, эти законы — что угодно, но не совершенство. Женевская конвенция, которая защищает жизнь военнопленных, ратифицирована не всеми государствами.