Герцог разразился грубым хохотом.

— Ну ты и циник. А что станет с Мэдж?

Захарий мгновенно помрачнел.

— Она лишится всех своих нынешних любовников. Они все уйдут.

Что-то в лице Захария удержало герцога от дальнейших расспросов.

— А Екатерина точно обречена?

— Боюсь, что да. Но она будет отомщена, лорд герцог, мой отец. Будет призвана на помощь некая сила, не ею самой — она слишком набожна, но кем-то из близких ей людей.

— Какую силу ты имеешь в виду?

— Не знаю. Мне не дано было это понять. Но ты невольно приложишь к этому руку.

— Я? Как?

— Не знаю. Не спрашивай, потому что сюда идет моя жена, нам нельзя больше говорить о таких вещах. Однажды я уже побывал в Тауэре, и у меня нет желания попасть туда снова. Ты никому не скажешь?

— Конечно.

Ночь за окном показалась Томасу Говарду еще более темной и холодной, и, нисколько не боясь темноты, он все же предпочел заночевать у Захария, не желая возвращаться в одиночестве по замерзшей реке с мыслями о мертвом, почерневшем сердце Екатерины Арагонской.

Анна Болейн не могла точно указать момент, когда она поняла, что Генрих больше ее не любит. Было ли это тогда, когда родилась Елизавета? Или тогда, когда он, узнав о казни Томаса Мора, посмотрел на нее пристальным и холодным взглядом и сказал: «Вы виноваты в смерти этого человека». Или раньше? Не то чтобы это особенно много для нее значило. Сама она никогда не любила Генриха, поэтому потеря его привязанности не была для нее чем-то существенным. Страшно было осознавать, что она лишилась его защиты, и ей казалось, что она стоит, шатаясь, на краю обрыва и смотрит в пропасть, зияющую у ее ног. Враги семьи Болейн собрались в целую толпу за спиной ее дяди, Норфолка, за спиной Екатерины и принцессы Марии, за спиной любого, кто имел мужество открыто возвысить свой голос против нее. Многие считали, что слишком ловко у нее это получилось — из садов Кента перекочевать в королевский дворец. Даже кузен, сэр Фрэнсис Брайан, умышленно искал повод для ссоры с ее братом Рочфордом, возможно, чтобы перейти в стан врагов. Тревожно было проводить все дни в утомительном ожидании, все время чувствуя легкое недомогание, и знать, что только рождение принца, быть может, не даст королю окончательно потерять к ней интерес.

Рождество не оправдало ее надежд: она не могла принимать активного участия в развлечениях, опасаясь, как бы из-за какой-нибудь ерунды у нее не случилось выкидыша, и была вынуждена проводить все время сидя, наблюдая, как ее муж танцует со всеми женщинами, которые были под рукой.

В прошлом году ей пришлось страдать от оскорбительного поведения ее кузины Маргарет Шелтон, кочующей из постели в постель и улыбающейся во весь рот. А теперь унизительный финал этой истории: всего четыре дня прошло после святок, и вот уже из Вулф Холла, что в Улитшире, прибыла слащавая Джейн Сеймур, получившая должность фрейлины.

«И она ждет, — думала Анна. — Господи, дай мне сына, ибо король щеголяет своим вероломством, словно перьями на новой шляпе».

Она встала, почувствовав внезапный приступ тошноты, хотя не поняла, было ли это следствием беременности или происходило от общего недомогания. Подойдя к раковине, она наклонилась над ней, но тошнота прошла, и она освежила водой лицо. Слезы смешивались с потом, и она была рада, что успела вытереться, потому что дверь с наглой бесцеремонностью распахнулась, и вместо брата или одного из ее друзей на пороге появился сэр Ричард Саутвелл, который вошел с напыщенным видом, но при этом гримасничая. У него было странное выражение лица: сквозь серьезность и торжественность прорывалась едва сдерживаемая улыбка.

«Как человек, рассказывающий анекдот на похоронах», — подумала Анна.