На нее опять накатило уныние, и подступили слезы. Она чувствовала необъяснимую подавленность с момента рождения ребенка, но доктор Бартон сказал, что это нормальное явление в послеродовой период и что она должна постараться не обращать на это внимания. Фрэнсис сделал попытку преодолеть неловкость.

— Он красивый, Роза.

Он наклонился к ней, но вместо того, чтобы поцеловать в губы, коснулся губами ее лба. С уверенностью человека, знающего его с Детства, Роза поняла, что у него есть другая женщина. Секунду она колебалась, размышляя, следует ли ей сделать вид, что ничего не произошло, но старые деревенские привычки взяли верх, и она сказала прямо:

— Нет нужды притворяться, Фрэнсис. Да и я не склонна играть в эти игры. Я вижу, тебя так же интересует наш ребенок, как щенок, родившийся у твоей собаки, а может, и меньше. Что касается меня, то я лишь отвлекаю тебя от твоих мыслей. Скажи спасибо, что я не знаю ее имени, а то, клянусь, я выцарапала бы ей глаза.

Что-то от старого Фрэнсиса мелькнуло в нем, он слегка улыбнулся и сказал:

— Узнаю дикую Розу из Кумберленда.

Она села в кровати, сердито зажав в. кулаки одеяло и подтянув его к груди, а слезы, еще недавно стоявшие в глазах, исчезли.

— Розы имеют шипы, Фрэнсис! Запомни это. Скажи мне, как ее зовут.

Он заколебался, готовый выложить все как есть. Так заманчиво было очиститься от накопившейся внутри грязи, пуститься в признания, открыть перед ней потаенные глубины души. Но тут он вспомнил лицо своего отца — густые волосы, широко расставленные глаза, твердый взгляд — и услышал его голос: «Никогда ни о чем не рассказывай, Фрэнсис. Открытость — пуховая перина для слабых людей. Мужчина до конца жизни должен нести свой крест. Помни об этом».

И он помнил. Каким бы недалеким и легковесным человеком Фрэнсис ни был, он никогда не подвергал сомнению житейскую и политическую мудрость сэра Ричарда. Поэтому он как можно спокойнее посмотрел в глаза жене и ответил:

— У меня никого нет, Роза. У тебя слишком разыгралось воображение. Моя голова забита дворцовыми интригами, ситуация там меняется каждый час.

Она опять заколебалась. Фрэнсис явно лгал, однако правила игры были ясны. Роза уже была готова отбрить его как следует, но в конце концов передумала и сказала:

— Ну, ладно. Так как же мы назовем ребенка?

— Как насчет Генри, в честь короля?

— Хорошо, пусть будет Генри.

Ребенок, которому судьбой будет назначено сражаться в Кале, защищая интересы Марии Тюдор, и принимать ее сводную сестру Елизавету в поместье Саттон, спал пока в колыбели.

— И мы устроим увеселения, каких Его Светлость никогда не видывал, — сказала Анна.

Вид у нее был слегка вызывающий — таков был ее внутренний настрой в последние дни. Близились святки — двенадцать Рождественских праздничных дней, — и в этом году ей, как никогда, необходимо было предстать во всем блеске. Находилось немало доброжелателей, готовых шепотом сообщать на ухо свежие новости охотно слушающей Анне, и она знала, что Маргарет Шелтон уже не пользуется прежним расположением короля и что одна молодая особа, представительница династии Сеймуров, бледная, с двойным скошенным подбородком, «ангел с ядовитым жалом», потупив глаза, ждет, чтобы Генрих рассмеялся в своей добродушно-грубоватой манере и одарил ее живым взглядом голубых глаз. Поэтому Анна — смуглая, сияющая, делающая вид, что она, как прежде, уверена в себе, — должна устраивать развлечения. Ключ ко всему лежал у нее в животе. Она была беременна, и опасность выкидыша отступила. Вновь все внимание Генрих сосредоточил на Анне, так что ситуация складывалась для нее благоприятно. Как в былые времена, она хрипловато смеялась, заказывая для праздника фрукты, конфеты и золоченую мишуру.