Он жил в созданном им самим ужасном мире, и ему некогда было думать о чем-либо, кроме своей ненасытной любовницы. О Розе, родителях, сестрах и даже о поместье Саттон он думал теперь редко и с неохотой, не желая даже на несколько секунд отвлекаться от своих лихорадочных мыслей, вновь и вновь переживая восторг, который он испытывал в греховных объятиях Маргарет Шелтон. Он даже не потрудился заменить амулеты, которые так долго защищали его, опасаясь, как бы при встрече Захарий не заметил в нем признаков безраздельно владеющего им желания, медленно его разрушающего.

Поэтому, когда ему неожиданно передали письмо, в тот самый момент, когда он собирался урвать часок-другой и провести его с Мэдж, он был недоволен, что ему помешали. Но когда Фрэнсис вскрыл его, ему стало тошно от отвращения к самому себе. Письмо, датированное 6 декабря, было от отца: «Мой преданный и горячо любимый сын! Надеюсь, тебе будет приятно узнать, что сегодня, час спустя после рассвета, твоя жена после трудных родов, к твоему удовольствию и тебе в утешение, благополучно разрешилась от бремени, произведя на свет сына. Оба они — и он сам, и его мать — в настоящий момент находятся в добром здравии. Надеюсь, что скоро увижу тебя в поместье Саттон.

Горячо любящий тебя отец

Ричард Вестон».

И, получив такое известие, Фрэнсис — по его собственному же убеждению — пал настолько низко, что как ни в чем не бывало отправился к мадам Шелтон, и его тело ритмично двигалось, и он обливался потом и визжал от восторга, как будто Розы и их маленького наследника вовсе не существовало на свете.

Когда он вернулся в свою комнату, то почувствовал себя совершенно разбитым. Он склонился над раковиной и его стошнило от отвращения к себе и отчаяния. Потом он обхватил руками голову и зарыдал. Он предал свою жену и своего первенца, согрешил против Господа, поддался низменным, животным инстинктам. Но не в его силах было что-нибудь изменить. Он страстно желал Маргарет, готов был жизнь отдать, только бы она была с ним, и не знал, как избавиться от этого кошмара.

И теперь Фрэнсис ехал домой: королева предоставила ему недельный отпуск. Когда он сказал ей, что, наконец, стал отцом, она одарила его лучезарной улыбкой, и Фрэнсиса это нисколько не удивило: хотя сама Анна ничего никому не сказала, весь двор только и говорил о том, что она опять беременна и вернула себе любовь Генриха. «Так оно и есть, — печально думал Фрэнсис, — недаром Мэдж была теперь более доступна. Господи, до чего он дошел! Как свинья у кормушки, ждет своей очереди, чтобы общая женщина одарила его своей благосклонностью».

Он въехал на холм и ненадолго остановился на его вершине. Отсюда открывался замечательный вид на поместье Саттон. Ему приходилось переживать самые разные чувства, когда после долгого отсутствия он видел свой замок, но никогда раньше он не испытывал чувства страха. Во что он превратился, если простые человеческие радости были теперь для него недоступны, если он не испытывал абсолютно никакого желания видеть своего сына. С тяжелым сердцем он медленно двинулся к дому.

Когда Фрэнсис вошел в спальню, Роза сразу 394 заметила, что он переменился. Он был все так же красив, но вокруг его глаз появились морщины, которых Роза раньше не замечала, а сами глаза были безумными — иначе их выражение было трудно определить. Даже когда он склонился над колыбелью, чтобы взглянуть на пока еще безымянного малыша, то вел себя так спокойно, будто ничего не случилось, и это внешнее безразличие не обманывало.

— Что тебя беспокоит, Фрэнсис? — первое, что сказала Роза.

— Что ты! Абсолютно ничего.

И по тому, как он это произносил, она поняла, что было все.

— Тебе он не нравится?

— Конечно, нравится.

— Мы так долго его ждали.

На нее опять накатило уныние, и подступили слезы.