– Да, – произнес Адамберг сквозь зубы. – Это Кромс.

– Если ты называешь Кромсом убийцу из Гарша, то это был Кромс. Если ты называешь Кромсом парня, который заходил к тебе во вторник утром, то это был не Кромс.

– В то утро ты тоже следил за мной?

– Да.

– И ты не вмешался? Это был тот же человек, Вейренк. Кромс – это Кромс.

– Но не факт, что он – Кромс.

– За то время, пока мы не виделись, ты не стал выражаться яснее.

– Ужель ты ясность полюбил? Давно ли?

Адамберг встал, взял с каминной полки пачку «моравы», достал сигарету и прикурил от тлеющей головешки.

– Ты куришь?

– Это из‑за Кромса. Он оставил у меня пачку сигарет. Буду курить, пока не посажу его.

– Но почему ты дал ему уйти?

– Не доставай меня, Вейренк. Он был вооружен, я ничего не мог сделать.

– Как это – ничего? Разве ты не мог вызвать подкрепление сразу после его ухода? Или приказать оцепить периметр? Почему?

– Не твое дело.

– Ты дал ему смыться, так как не был уверен, что он и есть убийца из Гарша.

– Я в этом абсолютно уверен. Вейренк, у тебя нет никакой информации по делу. К твоему сведению, Кромс забыл в Гарше бумажный носовой платок, по которому удалось определить его ДНК. И та же самая ДНК во вторник заявилась ко мне на двух ногах с явным намерением меня убить, не в этот раз, так в следующий. Парень – воплощение злобы. И не отрицает, что совершил убийство.

– Правда?

– Наоборот, он гордится этим. К твоему сведению, он заходил ко мне опять, чтобы раздавить сапогом котенка. И он носит футболку, разрисованную ребрами, позвонками и каплями крови.

– Знаю, я видел, как он уходил.

Вейренк достал из той же пачки сигарету, закурил и стал прохаживаться по комнате. Адамберг смотрел, как он шагает взад‑вперед: от обаятельной мягкости, присущей его лицу, не осталось и следа, сейчас он был похож на разъяренного кабанчика. Вейренк защищал Кромса. Значит, Вейренк играл на стороне Эммы Карно, Вейренк вместе с остальными делал все, чтобы отправить его за решетку. Зачем же в таком случае вытаскивать его из склепа? Чтобы отправить за решетку на законных основаниях?

– К твоему сведению, Адамберг, тридцать лет назад некая Жизель Лувуа забеременела после того, как перепихнулась с одним парнем у мостика в Жоссене. Тебе знакомо это место. К твоему сведению, она скрыла свою беременность, уехала в По и родила там сына, которого назвали Армель Лувуа.

– То есть Кромса. Я это знаю, Вейренк.

– Знаешь от него.

– Нет.

– Конечно, это он тебе сказал. Он вбил себе в голову, что его мать залетела от тебя. Наверняка он говорил с тобой об этом. Он уже несколько месяцев ни о чем другом не думает.

– Ну хорошо, он мне сказал. Да, он вбил себе это в голову. Вернее, ему это внушила мать.

– И не без основания.

Вейренк остановился у камина, бросил в огонь сигарету и стал на колени, чтобы разворошить дрова. Адамберг уже не ощущал ни малейшей благодарности к бывшему подчиненному. Да, утром этот парень сорвал с него клейкую ленту, зато теперь пытается поймать его в сеть.

– Выкладывай все, что знаешь, Вейренк.

– Кромс говорит правду. Его мать говорит правду. Тот парень у моста в Жоссене был Жан‑Батист Адамберг. Вне всякого сомнения.

Вейренк встал, его лоб поблескивал от пота.

– Из чего следует, что ты отец Кромса или Армеля, – как тебе больше нравится.

Адамберг стиснул зубы:

– Вейренк, как ты можешь знать то, чего не знаю я сам?

– В жизни это часто случается.