– Не самая удачная идея, мягко говоря.

– Плог, – прошептал Адамберг.

– Что значит «плог»?

– Это словечко придумал Владислав, его смысл меняется в зависимости от контекста. Оно может означать «конечно», «вот‑вот», «согласен», «понял», «эврика» или «глупости». Это как звук от падающей капли, капли истины.

Обед, заготовленный Даницей, не умещался на маленьком столике в зале ожидания аэропорта: пришлось занять двойной столик, чтобы разложить еду и расставить банки с пивом и стаканчики с кофе. Адамберг вяло пережевывал бутерброд с каймаком и отгонял гадкую мысль, которая лезла ему в голову.

– Если предположить, что в деле замешан Вейль, – осторожно начал Вейренк, – то сразу решится проблема с домофоном. Вейль живет в доме, у него есть ключи. Он знаком с Армелем, это умный, утонченный и, вне всякого сомнения, властный человек, который легко мог подчинить себе такого парня, как Армель.

– Замок на двери квартиры не был взломан.

– Вейль – полицейский, у него есть отмычка. Там обычный замок?

– Да.

– Он заходил в гости к Армелю?

– Нет, но мы знаем это только с его слов. С другой стороны, Кромс часто бывал у Вейля по средам, когда Вейль устраивает ужин для всех.

– Тогда необязательно было заходить к Армелю: в один из таких вечеров Вейль вполне мог стащить у него использованный платок и соскрести с брюк шерстинки. Единственное, чего он не мог, так это намазать подошвы навозом.

– Нет, мог. Там деревянная лестница, консьержка натирает ступеньки и не позволяет входить в грязной обуви. Сапоги и кроссовки положено снимать и ставить в специальный шкафчик под лестницей, на первом этаже. У каждого жильца есть от него ключ. Черт побери, Вейренк, комиссар Вейль прослужил в полиции двадцать лет.

– Вейль ни в грош не ставит полицию. Он любит только эпатаж, изысканную кухню и искусство, причем искусство нетрадиционное. Ты бывал у него дома?

– И не один раз.

– Значит, ты видел этот великолепный и устрашающий хаос. Кто видел его один раз, не забудет никогда. Помнишь статую мужчины в цилиндре, с поднятым членом, жонглирующего бутылками? А мумию ибиса? А эти автопортреты? А диванчик Иммануила Канта?

– Не самого Канта, а его камердинера.

– Да, лакея по фамилии Лампе. А кресло, в котором умер епископ? А желтый пластиковый галстук из Нью‑Йорка? На взгляд человека, который живет среди такой вот художественной свалки, уничтожение семьи Плогойовиц, совершенное стариком Паоле в традициях восемнадцатого века, должно было обладать некой эстетической ценностью. Как говорит сам Вейль, искусство – грязная работа, но кто‑то же должен ее делать.

Адамберг покачал головой:

– Это он вычислил лестницу, которая ведет на самый верх. На седьмой ступеньке – Эмма Карно.

– Вице‑президент Государственного совета?

– Она самая.

– И в чем она провинилась?

– Карно подкупила председателя Кассационной коллегии, который подкупил прокурора, который подкупил судью, который подкупил другого судью, который подкупил Мордана. Через несколько дней будут судить его дочь, и перспективы очень плохие.

– Черт. А чего она хотела от Мордана?

– Чтобы он выполнял ее указания. Это Мордан организовал утечку в прессе, чтобы предупредить Кромса и дать ему смыться.