– Мадам Бурлан, я от Эмиля. Он в больнице и просил вам кое‑что передать.

– А почему вы пришли ночью?

– Он не хочет, чтобы меня видели. Это по поводу подземного хода. Он говорит, если об этом узнают, у вас будут неприятности.

Дверь приоткрылась сантиметров на десять, ее удерживала цепочка. Маленькая, хрупкая женщина лет шестидесяти внимательно разглядывала Адамберга, поправляя на носу очки.

– А чем вы докажете, что вы действительно друг Эмиля?

– Он говорит, у вас великолепная линия жизни.

Дверь открылась, а когда Адамберг вошел, хозяйка снова заперла ее на засов.

– Я друг Эмиля, а еще я комиссар полиции, – сказал Адамберг, предъявляя удостоверение.

– Этого не может быть.

– Может. Откройте мне проход между подвалами – это все, о чем я прошу. Мне надо попасть в дом Воделя. После меня по этому коридору должны пройти две группы полицейских. Вы их пропустите.

– Там нет прохода.

– Я могу разблокировать его и без вашей помощи. Не мешайте мне, иначе про дверь узнают все соседи.

– Ну и что? Разве это преступление?

– Могут подумать, что вы собирались обокрасть старика Воделя.

Хрупкая женщина быстро пошла за ключом, ворча и на все корки ругая полицию. Адамберг спустился вслед за ней в подвал, в стене которого был проделан проход.

– Полицейские стараются изо всех сил, – говорила женщина, отпирая засов, – а в итоге делают сплошные глупости, одна хуже другой. Обвинили меня в краже. Прицепились к Эмилю, потом к этому молодому человеку.

– Полицейские нашли его носовой платок.

– Глупости. Оставлять платки в чужих домах вообще не принято, так кто же оставит свой платок в доме человека, которого убил?

– Не идите за мной, мадам Бурлан, – сказал Адамберг, отталкивая маленькую женщину, которая семенила сзади. – Это опасно.

– Убийца там?

– Да. Возвращайтесь к себе и ждите подкрепления, а пока сидите тихо.

Женщина быстро засеменила в обратном направлении. Адамберг бесшумно поднялся по лестнице, ведущей из подвала Воделя в кухню. Ступеньки были заставлены всяким хламом, и Адамберг включил фонарик, чтобы не споткнуться о ящик из‑под фруктов или бутылку. Замок на двери в кухню был стандартный, и Адамберг открыл его за одну минуту. Из кухни он сразу пошел по коридору к большой комнате, где стоял рояль. Если Паоле решил инсценировать самоубийство Кромса, это должно выглядеть так: преступник, замученный угрызениями совести, возвращается на место преступления и пускает себе пулю в лоб.

Дверь в комнату закрыта, увидеть ничего нельзя. Услышать тоже: ковры на стенах приглушают голоса. Дальше по коридору находилась ванная. Адамберг зашел туда. Под потолком, в стене, отделявшей ванную от гостиной, была вентиляционная отдушина. Адамберг влез на корзину для белья и сквозь решетку отдушины заглянул в гостиную.

Паоле стоял спиной к нему, держа в вытянутой, но не напряженной руке пистолет с глушителем. А напротив, в кресле эпохи Людовика XIII, сидел и плакал Кромс: сейчас в нем не осталось и следа от наглого, зловещего «гота». Паоле буквально приковал, вернее, пригвоздил его к креслу. Кисть левой руки, лежавшая на подлокотнике, была проткнута ножом, острие которого прочно засело в дереве. Вокруг уже натекло много крови: парень не первый час был пленником этого кресла, он исходил потом от боли.

– Кому? – повторял Паоле, вертя у него перед глазами телефон.

Наверно, Кромс опять попытался подать сигнал бедствия, но на этот раз Паоле его застукал. Щелкнуло лезвие выкидного ножа, Паоле схватил правую руку Кромса и покрыл ее порезами.