Естественно, подумал Данглар. Малышу Тому не исполнилось и года, он еще не умеет говорить.

– Я же вам сто раз повторял: они не в Нормандии, они в Бретани.

– Я имею в виду другого сына.

– Какого… – начал Данглар, но не смог закончить фразу. – Какого другого?

В нем закипела ярость. Этот мерзавец с присущей ему безответственностью прижил сына на стороне, когда Том был еще в колыбели.

– И сколько лет этому другому?

– Восемь дней.

– Мерзавец, – прошипел Данглар.

– Да, майор, вот такие дела. Я был не в курсе.

– Вы каждый раз не в курсе, черт возьми!

– А вы никогда не даете мне договорить, Данглар. Для меня ему восемь дней, а для всех остальных – двадцать девять лет. Он сидит рядом с мной и курит. У него забинтованы руки. Этой ночью Паоле пригвоздил его к креслу эпохи Людовика Тринадцатого.

– Кромсатель, – слабым голосом произнес Данглар.

– Совершенно верно, майор. Кромс. Армель Лувуа.

Данглар посмотрел невидящим взглядом на Эмиля и Купидона: ему нужна была секундная пауза, чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию.

– Вы употребили это слово не в прямом смысле, да? – спросил он. – В данном случае «сын» следует понимать как приемыш, воспитанник или что‑то в этом роде?

– Нет‑нет, Данглар, он мой родной сын. Вот почему именно он должен был стать козлом отпущения: Жослену это доставляло особое удовольствие.

– Как‑то не верится.

– А Вейренку вы поверите? Ну так спросите у него. Это его племянник, и он вам расхвалит его до небес.

Адамберг полулежал на песке, выводя пальцем незамысловатые узоры. Кромс, сложив руки на животе – ему сделали местную анестезию, и боль прошла, – расслабленно грелся на солнышке, словно кот на ксероксе. Данглар мысленно просмотрел все фотографии Кромса, какие были в газетах: он пытался найти в этом лице знакомые черты. К своему ужасу, он понял, что Адамберг сказал правду.

– Не пугайтесь, майор. Дайте мне Эмиля.

Данглар, не сказав больше ни слова, протянул телефон Эмилю, который тут же отошел к двери.

– Твой коллега идиот, – сказал Эмиль. – Никакая это не брошка, это булавка, чтобы есть морских улиток. Я заходил в дом и забрал ее.

– Тосковал по прошлому?

– Ага.

– Что за дело ты хотел уладить? – спросил Адамберг, усаживаясь.

– Я тут подсчитал кое‑что. Получается, с меня в общей сложности девятьсот тридцать семь евро. Но я теперь богатый, я могу их возместить, а ты обо всем забудешь, приняв во внимание, что я рассказал про любовное письмо и про коридор между подвалами. Согласен?

– О чем я должен забыть?

– О деньгах из секретера, черт возьми. Сегодня чуть‑чуть, завтра немножко, а в итоге набралось девятьсот тридцать семь евро. Я подсчитал.

– Я понял, Эмиль. С одной стороны, как я уже тебе сказал, разбираться с этими деньгами – не моя обязанность. С другой стороны, не стоит ворошить прошлое. Вряд ли Водель‑младший, у которого ты оттяпал половину наследства, будет счастлив узнать, что ты обкрадывал его отца, и вряд ли он утешится, если ты вернешь ему девятьсот тридцать семь евро.

– Угу, – задумчиво произнес Эмиль.

– Так что оставь их себе и держи рот на замке.

– Усвоил, – сказал Эмиль, и Адамберг подумал, что он, скорее всего, перенял это словечко у санитара Андре из больницы в Шатодёне.

– Так у тебя есть еще один сын? – спросил Кромс, садясь в машину.