– Получается, он притащил с собой просто‑таки неподъемный груз. Дубинка, циркулярная пила, колода. Плюс еще сменная одежда и обувь.

– Все это умещается в одной большой сумке. Думаю, он переоделся в саду, за домом. На траве пятна крови: видимо, он складывал там запачканную одежду.

– Время от времени, – сказал Адамберг, – он присаживался, чтобы передохнуть. И не куда попало, а вот в это кресло.

Комиссар оглядел старинное кресло с резными подлокотниками: на сиденье, обитом розовым бархатом, виднелись следы крови.

– Роскошная вещь, – сказал он.

– Между прочим, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, – заметил Мордан. – Не «роскошная вещь», а кресло эпохи Людовика Тринадцатого.

– Ну хорошо, майор, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, – ровным голосом произнес Адамберг. – Но если вы намерены цепляться к нам весь день, лучше уходите. Никому не в радость работать в воскресенье, никому не в радость шлепать по этой кровавой грязи. И не вы один тут не выспались.

Мордан снова переместился по диагонали, удаляясь от Адамберга. Комиссар заложил руки за спину; он все еще разглядывал кресло.

– В каком‑то смысле это убежище преступника. Здесь он расслабляется. Бывают моменты, когда он должен полюбоваться достигнутым, немного успокоиться, ощутить удовлетворение. А может, он усаживается только для того, чтобы попытаться дышать глубже.

– Почему вы говорите «преступник»? – придирчиво спросил Жюстен. – А вдруг это была преступница? Женщина вполне может принести и унести все эти инструменты, если только не поставит машину слишком далеко.

Адамберг отрицательно покачал головой:

– Это дело рук мужчины, за этим кроется мужской ум, здесь нет ничего, что наводило бы на мысль о женщине. Не говоря уже о размере сапог.

– Вот одежда убитого, – вмешалась Ретанкур и показала на ворох тряпок, валяющихся на стуле. – Преступник не сорвал ее со старика, не разодрал в клочья. Просто снял, как будто хотел уложить его в постель. Это тоже очень необычно.

– Потому что он не был в ярости, – подал голос Мордан, стоявший в углу.

– Он снял все?

– Кроме трусов, – ответил Ламар.

– Не хотел видеть то, что под ними, – предположила Ретанкур. – Раздел старика, чтобы одежда не мешала пилить, но не смог обнажить его полностью. Такая мысль ему претила.

– Ну тогда мы по крайней мере знаем, что убийца не был ни врачом, ни санитаром, – сказал Ромен. – Я вот раздел не меньше сотни покойников и даже бровью не повел.

Адамберг, надев перчатки, разминал между большим и указательным пальцами один из комочков земли, упавших с сапог преступника.

– Нам надо искать лошадь, – сказал он. – Подошвы выпачканы в навозе.

– Как вы определили? – спросил Жюстен.

– По запаху.

– Обследуем конные заводы и частные конюшни? – предложил Ламар. – А еще манежи, ипподромы?

– Какой смысл? – сказал Мордан. – Тысячи людей постоянно имеют дело с лошадьми. А убийца мог выпачкать подошвы в навозе где угодно, хоть на деревенской дороге.

– Это уже кое‑что, майор, – заметил Адамберг. – Мы знаем, что убийца живет в деревне. В котором часу приезжает сын убитого?

– Его ждут в Конторе меньше чем через час. Зовут его Пьер, как отца.

Адамберг вытянул руку, чтобы взглянуть на циферблаты своих часов.

– Вас сменят в двенадцать. Ретанкур, Мордан, Ламар и Вуазне, займитесь отчетом.