– В чем его обвинял ваш отец?

– В том, что он выкрасил старую женщину, его покровительницу, которая сделала его своим наследником.

– Не понимаю.

– Он выкрасил ее бронзовой краской, чтобы посадить на одну из своих крашеных лошадей, – получилась бы живая конная статуя. Но масляная краска не пропускает воздух, поры у женщины закупорились, и, прежде чем краску успели смыть, покровительница Реаля задохнулась, сидя на лошади. Реаль унаследовал ее имущество.

– Удивительно, – прошептал Адамберг. – А лошадь?

– А вот лошадь осталась жива. Реаль знал свое дело, лошадей он покрывал дышащей краской. Он ведь был не сумасшедший.

– Ну предположим, – скептически заметил Адамберг.

– Эксперты сказали, что смерть наступила в результате химической реакции между масляной краской и косметикой, которой пользовалась женщина. Но отец обратил внимание на то, что, выкрасив лошадь и собираясь красить женщину, Реаль взял другое ведро с краской, а значит, он хотел, чтобы женщина задохнулась.

– А вы так не считали?

– Нет, – ответил Пьер, упрямо выпятив подбородок.

– Аргументы вашего отца были обоснованными?

– Возможно. Ну и что? Отец напустился на этого парня с какой‑то патологической злобой. Возненавидел его без всякой причины. И в конце концов погубил.

– Неправда, – вмешалась Элен: впервые за все время разговора она была не согласна с мужем. – Реаль страдал манией величия, у него была масса долгов. Он убил эту женщину.

– Ни черта подобного, – отрезал Пьер. – Отец напустился на этого парня так, словно в его лице хотел уничтожить меня. В восемнадцать лет я собирался стать художником. Реаль был на шесть лет старше меня, я видел его работы и восхищался им. Я два раза приходил к нему в тюрьму. Когда отец узнал об этом, то прямо взбесился. По его мнению, Реаль был корыстолюбивый невежда – я привожу его слова, – чьи нелепые фантазии подрывали нашу цивилизацию. Отец был косным человеком, он верил в незыблемость вековых устоев, и Реаль вызывал у него ужас. Этот старый мерзавец пустил в ход все свое влияние, чтобы отправить его за решетку и погубить.

– Этот старый мерзавец, – повторил Адамберг.

– Конечно, – невозмутимо произнес Пьер. – Мой отец был не кто иной, как старый мерзавец.

VIII

Полицейские выяснили имена всех, кто жил в ближайших домиках, и началась утомительная, хоть и необходимая, процедура опроса соседей. Оказалось, они были одного мнения с Пьером. Правда, никто не решился назвать Воделя старым мерзавцем, но все характеризовали его как человека угрюмого, со странностями, нетерпимого и самодовольного. И еще умного, только от его ума никому не было пользы. Он сторонился соседей, и это имело свою приятную сторону: он никогда не докучал им. Сыщики ходили из дома в дом и сообщали, что старик стал жертвой гнусного убийства, но не уточняли, что его разрезали на мелкие кусочки. Могли Пьер Водель сам открыть дверь преступнику? Да, мог, если к нему пришли по делу, а не ради пустой болтовни. Даже в темное время суток? Да, Водель был не из пугливых, он даже был – как бы это сказать? – бесстрашным. Или, по крайней мере, хотел казаться таким.

И только один человек говорил о нем иначе – садовник Эмиль. Нет, Водель не был нелюдимом. Если он кого и боялся, так только самого себя, вот почему он ни с кем не виделся. Откуда садовник это знал? Да ему говорил сам Водель, говорил и при этом иногда чуть улыбался, одними уголками губ. Как они познакомились? В суде, когда Эмиля в девятый раз судили за нападение и нанесение телесных повреждений.