Он указал мундштуком на мою грудь. Я опустил взгляд и увидел мокрую полосу поперек шинели. Я расстегнул несколько пуговиц, и пальцы коснулись липкого от крови мундира.

— Это не ранение, — успокоил Максутов. — Ты переволновался, дар в какой-то момент стал слишком сильно циркулировать внутри. Но это будет тебе большим уроком. Вот именно то, чем ты должен заниматься. А не участвовать в дрязгах этого мира. Не волнуйся, официально ты все еще будешь числиться в Конвое, но от службы тебя, скажем так, освободят. Ты тем временем подлатаешь себя и займешься собственным спасением. А о судьбах мира мы поговорим, когда все немного уляжется.

— Уляжется ли? — усомнился я.

— Конечно. После тьмы всегда наступает рассвет. После войны — перемирие. Конечно, мы станем уже другими, но это неизбежно. Мир будет, возможно, новый, непривычный, но будет обязательно.

Экипаж остановился, и Максутов спрыгнул с него, расплатившись с извозчиком. Я тоже слез, только теперь уже гораздо тяжелее, экономя каждое движение. Так всегда бывает. Когда не видишь, что поранился, то и боли будто бы нет.

Князь дождался, когда экипаж уедет и указал мне на один из домов.

— Бывал тут?

— Да, случалось, — я понял, куда привез меня Максутов.

— Я договорился. Она сегодня не на дежурстве, но тебя примет. Все необходимое для этого я приготовил. Николай, — взглянул он на меня, протягивая руку, — береги себя.

Мне понадобилась пара секунд, чтобы решить, отвечать ли на рукопожатие. Человеку, который убил сегодня несколько десятков невинных людей. Князю, который беспрекословно выполнял приказ Императора. Блестящему и великолепно вычищенному орудию в руках кровожадного маньяка.

Подумал и пожал. Потому что нельзя ненавидеть весь мир, каким бы уродливым тот ни был. Максутов же развернулся и пошел прочь. Пешком. Хотя жил достаточно далеко. А я проводил его взглядом и поплелся к двери дома, где снимала комнаты Варвара Кузьминична.

Интерлюдия

За два дня до описываемых событий

Собрания у Императора стали напоминать дешевенькие постановки в варьете, которые, впрочем, совсем не веселили, а больше всего навевали скуку. Порой этот самовлюбленный болван царской крови начинал откровенно раздражать Максутова. Но Игорь Вениаминович всеми силами старался себя сдерживать: не время и не место для открытого противостояния.

Его Величество пытался ответить на два исконно русских вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?». И если по первому пункту отгадка лежала на поверхности, чего уж далеко ходить, тут и покойный кузен замечательно подходил на роль главного злодея, то второй по-прежнему не давал Императору покоя.

Для открытого полномасштабного противостояния с застенцами, не только русскими, а всеми остальными, не хватало сил. А агентурные данные (все-таки чем-чем, а разведкой Его Величество мог гордиться) свидетельствовали, что как только маги объявят войну, против них выступят все. И причиной станет не беспокойство за соседа. А банальный страх.

Вот Император и пытался придумать, что бы такое провернуть. Как бы все обставить, чтобы остаться в значительном выигрыше. И у него не получалось.

Разумовский поначалу пыжился и искренне старался выдать что-то невероятное, однако по причине своего скудоумия (Максутов определил отсутствие идей у старика именно этим обстоятельством) уже несколько дней как бросил все попытки удивить Императора. Он еще злобно пучил глаза и, наверное, по-прежнему пытался совершить невозможное — придумать план спасения России. С заранее предсказуемым результатом.

Сенатский обер-прокурор Покровский (прежде нахождение его в Совете несколько удивляло Максутова, а теперь не вызывало ничего, кроме снисходительной насмешки), под внимательным взглядом Императора пытался еще сильнее вжаться в диван и стать меньше.