|
— А эта поездка в Лиссабон, — продолжал он, — самый восхитительный трюк Генриха Клаузена. Кающийся грешник оборотился в борца за святое дело. Это шоу всей его жизни. Было предусмотрено все. От нее не требовалось даже одобрения. Сын сам должен был убедиться в справедливости дела своего многострадального отца, а убедившись, посвятить ему всего себя. — Фон Тибольт прислонился к столу, его рука по-прежнему сжимала «люгер». — Разве вы не понимаете? Ни один из нас не мог этого сделать. В этом смысле женевский документ абсолютно правилен. Богатство, выкраденное Третьим рейхом, сказочно. Нет абсолютно никакой связи между счетом в Женеве и настоящим сыном Германии.
Фалькенгейм уставился на Иоганна. — Она никогда не знала? —Никогда! Она была идеальной куклой. Даже психологически. Тот факт, что Генрих Клаузен выглядел безгрешным, подтверждал ее веру в собственные решения. Она вышла замуж за этогочеловека, а не за нациста. — Невероятно, — прошептал Полковник. — Разумеется, — согласился фон Тибольт. — Она скрупулезно выполняла инструкции. Были предусмотрены все случайности, включая свидетельство о смерти родившегося в лондонской больнице мальчика. Все следы, ведущие к Клаузену, были уничтожены. — Белокурый человек снова рассмеялся, расслабляясь. — Теперь вы понимаете, что вы не соперник «Вольфшанце»? — Вашей «Вольфшанце», не моей. — Фалькенгейм отвел взгляд в сторону. — Вы получите благодарность. Неожиданно фон Тибольт перестал смеяться. Он что-то почувствовал. Это что-то было в глазах старика, то вспыхивающих, то угасающих на иссохшем лице. — Смотри на меня! — крикнул он. — Смотрина меня! — Фалькенгейм повернулся: — В чем дело? — Я кое-что сказал, только... Кое-что, о чем вы знали. Вы знали. — О чем вы говорите? Фон Тибольт схватил старика за горло. — Я говорил о случайностях, про свидетельство о смерти! В лондонской больнице! Вы слышали об этом раньше! — Я не понимаю, что вы имеете в виду. — Дрожащими пальцами Фалькенгейм обхватил запястье блондина. Иоганн сжал пальцы, и старик захрипел. — Вы понимаете. Все, что я говорил, шокировало вас. Или вы прикидывались, и на самом деле это был не шок. Больница. Свидетельство о смерти. Вы на это никак не реагировали! Значит, слышали об этом раньше! — Я ничего не слышал, — задыхаясь, произнес Фалькенгейм. — Не лгите! — Фон Тибольт ударил Полковника в лицо «люгером», разодрав кожу на щеке. — Ты уже не так хорош, как прежде. Ты слишком стар. Ты допустил ошибки! Твои мозги атрофировались. Ты замолчал не там, где надо, господин генерал'. —Вы маньяк... — А вы лжец!Несчастный лжец. Предатель. -Он снова ударил Полковника стволом. Из открытых ран потекла кровь. — Вы лгали о ней!.. Боже мой, вы знали! — Ничего... ничего. —Да! Вы знали все.Именно поэтому она летит в Женеву. Я задавался вопросом — почему? — Фон Тибольт в гневе снова ударил старика, разорвав ему губу. — Вы! В своей отчаянной попытке остановить нас вы нашли ее! Вы угрожали ей, а, угрожая, рассказали то, чего она никогда не знала! —Вы не правы. Не правы. —Нет, я прав, — сказал фон Тибольт, внезапно понижая голос. — Других причин для полета в Женеву у нее нет... Именно так вы намерены остановить нас. Мать встречается с сыном и упрашивает его вернуться назад. Ее согласие — ложь. Фалькенгейм покачал окровавленной головой: — Нет. |
