– В жемчуге есть что-то волшебное, – говорила она мечтательно. – Я помню, что еще ребенком увидела портрет женщины, у которой темные волосы были перевиты жемчужными нитями. Я подумала тогда, что это самая красивая женщина на свете. Она улыбалась, и я знала, что она счастлива потому, что владеет этим жемчугом. – Мередит грустно улыбнулась. – Я тогда поклялась себе, что когда-нибудь и у меня в волосах будут такие же нити.

Филипп немедленно представил себе кремовые камни, украшающие ее блестящие кудри:

– Вы сдержали клятву?

Их взгляды встретились, и Филиппу показалось, что он видит, как в ее глазах закрывается занавес, отделяющий прошлое от настоящего.

– Нет, и не собираюсь. Это были всего лишь детские мечты.

– Моя мать любила жемчуг, – сказал Филипп. – Знаете, когда-то считали, что жемчужины – это слезы богов. И еще их считают символом невинности, и поэтому они могут служить талисманом для детей.

– Как славно было бы, если бы у каждого ребенка была своя жемчужина, оберегающая его.

– Да, наверное!

Что-то в ее голосе заставило Филиппа подумать, что она говорит о каком-то определенном ребенке.

– А вы знаете, – он решил, что лучше поддерживать разговор, а не просто молча пялиться на нее, – что греки и римляне думали, будто жемчужина образуется в раковине, когда в нее попадает капля росы или дождя?

Едва задав вопрос, он уже пожалел об этом. Вот сейчас у нее в глазах появится скука. Он прекрасно помнил, что исторические беседы очень быстро надоедают дамам. Но вместо скуки он увидел искры несомненного интереса.

– Правда?

– Да. А у древних китайцев была еще более необычная теория. Они верили, что жемчужины рождаются в мозге дракона, а потом дракон хранит их, сжимая в зубах. Единственный способ добыть жемчуг – это убить дракона.

– А дракон, надо думать, решительно возражает! Глядя в ее смеющиеся глаза, он и сам не смог сдержать улыбку. Сейчас мисс Чилтон-Гриздейл совсем не напоминала мегеру. Да и волосы у нее были в пыли. Филипп не мог припомнить, когда в последний раз так легко чувствовал себя рядом с женщиной, во всяком случае, с дамой из общества. В детстве в их присутствии он всегда становился неловким и неуклюжим и не мог выдавить из себя ни слова. Когда он стал юношей, ему по-прежнему не хватало легкости и умения вести непринужденную беседу. К счастью, за годы, проведенные за границей, он сумел излечиться от застенчивости и скованности.

Филипп рассматривал ее лицо, слегка раскрасневшееся, вероятно, от жары на складе, заметил кусочек грязи, прилипший к щеке, и, не думая, протянул руку, чтобы убрать его. Он понял свою оплошность в тот самый момент, когда его пальцы коснулись нежной щеки. Ее кожа напоминала бархат. Она была невероятно мягкой и очень белой. Его рука рядом с ней показалась темной, грубой и неуместной. И жест его был явно предосудителен.

Мередит стояла абсолютно неподвижно и смотрела на него расширившимися от ужаса глазами. Чувствуя себя полным идиотом, Филипп опустил руку и сделал шаг назад.

– Вы испачкали щеку, – объяснил он.

Она моргнула несколько раз, словно выходя из транса, и густо покраснела, что показалось ему очаровательным. Нет, похоже, это волнение, влечение – что бы это, черт подери, ни было – не почудилось ему, а существует на самом деле и может быть объяснено только дьявольскими происками. Мередит неуверенно рассмеялась и тоже отступила на несколько шагов:

– Все в порядке. Видит Бог, я не хочу ходить с перепачканным лицом.

Филипп лихорадочно подыскивал какую-нибудь вежливую светскую фразу, но в голову ему приходил только совершенно невозможный и неприличный вопрос: «Нельзя ли мне еще раз прикоснуться к вам?» Куда-то исчезла легкость, которую Филипп чувствовал в ее присутствии еще пять минут назад.