|
Наверху, у Трушей, были гости; сам Труш пел какую то забавную шансонетку, а Олимпия и гости аккомпанировали, ударяя ручками ножей по стаканам. XX Аббат Фожа положил руку на плечо Марты. – Что вы здесь делаете? – спросил он. – Почему вы не пошли спать?.. Ведь я запретил вам дожидаться меня. Она вздрогнула и очнулась. – Я думала, что вы вернетесь раньше, – пролепетала она. – Я нечаянно заснула… Роза, должно быть, приготовила чай. Но священник, позвав кухарку, выбранил ее за то, что она не заставила хозяйку лечь. Он говорил властным, не допускающим возражения тоном. – Роза, подайте чаю господину кюре, – сказала Марта. – Не нужно мне никакого чаю! – рассердившись, крикнул он. – Сейчас же ложитесь спать. Это смешно! Я уже не могу больше распоряжаться собой… Роза, посветите мне. Кухарка проводила его до лестницы. – Господин кюре хорошо знает, что я не виновата, – говорила она. – Барыня такая странная… При ее то болезни она и часу не посидит у себя в комнате. Вечно снует туда, сюда, бегает запыхавшись, суетится без всякого толку… Поверьте, я страдаю от этого больше всех; она постоянно путается у меня под ногами, только мешает мне… А потом если сядет на стул, выбившись из сил, то ее уж не сдвинуть. Сидит и смотрит прямо перед собой с испуганным видом, словно видит что то ужасное… Сегодня вечером я десять раз ей говорила, что вы рассердитесь, если она не уйдет к себе. Но она как будто бы и не слышала. Священник, не отвечая, взялся за перила. Поднявшись наверх и проходя мимо двери Трушей, он протянул руку, как бы собираясь постучать в нее кулаком. Но пение вдруг прекратилось; по шуму отодвигаемых стульев он понял, что гости расходятся, и поспешил пройти к себе. Действительно, почти тотчас же Труш спустился с двумя приятелями, подобранными им под столиками какого нибудь грязного кабачка; он кричал на лестнице, что умеет себя вести и намерен их проводить. Олимпия свесилась через перила. – Заприте дверь на засов, – сказала она Розе. – Он вернется не раньше утра. Роза, от которой она не могла скрыть дурного поведения мужа, очень ее жалела. Она задвинула засов, ворча себе под нос: – Стоит после этого выходить замуж! Мужья либо вас колотят, либо бегают за шлюхами… Нет, лучше жить так, как я. Вернувшись, она нашла свою хозяйку по прежнему сидящей на стуле; Марта впала в какое то горестное оцепенение и не сводила глаз с лампы. Роза растолкала ее, заставила подняться наверх и лечь в постель. Марта сделалась очень боязливой. Она говорила, что по ночам видит какой то яркий свет на стенах спальни, слышит громкие удары у своего изголовья. Роза спала теперь рядом с ней в маленькой комнатке, откуда прибегала успокаивать ее при малейшем ее стоне. В эту ночь Роза еще не успела раздеться, как услышала хрипение Марты; она прибежала и увидела ее среди сброшенных на пол одеял, с вытаращенными от немого ужаса глазами; она прижимала кулаки ко рту, чтобы не кричать. Розе пришлось уговаривать ее, как ребенка, отдергивать занавески, заглядывать под шкафы и столы, клятвенно заверять, что ей что то померещилось, что в комнате никого нет. Эти страхи завершались каталепсическими припадками, во время которых Марта лежала, как мертвая, запрокинув голову на подушку и закатив глаза. – Она мучается из за барина, – пробормотала кухарка, укладываясь наконец в постель. На следующий день должен был прийти доктор Поркье. Он регулярно два раза в неделю навещал г жу Муре. Он похлопал ее по ладони и сказал со свойственным ему любезным оптимизмом: – Поверьте, дорогая госпожа Муре, все пройдет… Вы все еще немного покашливаете, не так ли? Это просто запущенная простуда, мы ее вылечим микстурами. Тогда она пожаловалась на нестерпимую боль в спине и груди, не спуская с него взгляда, стараясь в его лице, во всей его фигуре прочесть то, чего он не договаривал. |
