Сначала он говорил с нею через прилавок, всё пытался успокоить. Потом завёл её за прилавок и усадил. Мне пришлось взять на себя обслуживание покупателей, пока они толковали. Кое-что из их разговора я слышал. Ей казалось, будто она наблюдает за собственной жизнью откуда-то снаружи, словно бы через подзорную трубу. С ним было то же самое. Много раз она собиралась покончить со всем этим. И он тоже. Но она так ничего и не сделала… потому что больше всего на свете боялась, что она уйдёт, и этого никто не заметит.

Я увидел, как кровь отхлынула от лица Шва. Он так страшно побледнел, что я испугался, как бы он не свалился в обморок.

— Ну и вот, иду я в заднюю комнату — нарубить бараньих голяшек… Тогда была еврейская Пасха, понимаете ли, а в этот праздник сколько голяшек ни наруби — всё мало. Возвращаюсь и вижу: Оскар стащил с себя передник и суёт его мне. «Я ухожу», — говорит. «Но Оскар, до конца смены ещё полчаса! — говорю. — Самое хлопотное время. И ещё праздник этот!» Но ему наплевать. «Скажи управляющему, что я нарезался и отрубился», — говорит он. Потом берёт твою мать за руку и поднимает со стула — может быть, вот этого самого, на котором ты сейчас сидишь. Он поднимает её, и теперь она уже смеётся, а не плачет, а потом они вылетают в заднюю дверь, словно два влюблённых голубка. И больше никто никогда их не видел.

Шва с отвисшей челюстью во все глаза смотрел на мясника.

— Теперь тебе всё известно, — сказал Гюнтер, с удовлетворением кладя ногу на ногу. — Может, ещё раз рассказать?

Шва затряс головой, но не как обычные нормальные люди, а как какой-нибудь китайский болванчик.

— Моя мать убежала с мясником?

— Правильнее было бы сказать, что это он убежал с ней… но, да, теперь ты знаешь, что случилось.

Голова Шва продолжала раскачиваться туда-сюда.

— Моя мать сбежала С МЯСНИКОМ?!

Гюнтер взглянул меня, словно прося разъяснить, почему у Шва заело пластинку.

Шва был на грани — того и гляди, его тоже переклинит.

— Это какой же полоумной надо быть — сбежать с мясником и забыть своего пятилетнего сына в отделе замороженных продуктов?!

— Это вопросы, на которые я ответить не могу, — сказал Гюнтер.

— Главное в другом, — втолковывал я Шва. — Она не растворилась в воздухе!

— ДА ВЕДЬ ТАК ЕЩЁ ХУЖЕ! — взорвался Шва. Гюнтера аж подбросило от неожиданности. — ЭТО В СТО РАЗ ХУЖЕ! С МЯСНИКОМ?!

Он вскочил, стул вылетел из-под него и ударился о край стального стола — тот загудел, словно колокол.

— Ненавижу её! Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу её!

Гюнтер встал и попятился.

— Я, наверно, лучше пойду закончу уборку.

Поскольку эмоциональных покупателей Гюнтер чурался, он побежал прятаться от Шва в холодильник.

Теперь у Шва тряслась уже не только голова — всё его тело ходило ходуном. Кулаки сжались и задрожали, костяшки побелели, лицо побагровело.

— Она бросила меня, а я-то думал… Я думал, что это моя вина!

— Кельвин, Кельвин, всё нормально! — попыталась успокоить его Лекси.

— Ничего не нормально! И никогда не будет нормально! Как ТАКОЕ может быть нормально? Как у тебя язык повернулся сказать, что это нормально?!

И тут меня словно ударило: а вдруг для Шва было бы гораздо лучше ничего не знать? Может, я совершил огромную, грубейшую ошибку, позволив ему услышать правду? Что хуже: друг, рассказывающий пусть горькую, но правду, или друг, из сострадания утаивающий её? Как сказал бы Гюнтер: «Это вопросы, на которые я ответить не могу».