Лиза тогда перепугалась не на шутку, долго молчала, потом спросила дрожащим голосом:

— Что я должна сделать с ее лицом?

— Возьмешь лезвие и иссечешь его так, чтоб живого места не осталось.

— Ты с ума сошел? Не смогу я, — вскрикнула Лиза, отмахиваясь от отца, как от прокаженного. — Я не маньячка.

— То есть пятнадцать лет строгого режима за преднамеренное убийство и кражу в особо крупных размерах тебя устраивает больше? — вкрадчиво сказал Павел. — Сможешь, милая. Жить-то хочешь, нет? — в его голосе зазвучал металл.

Глаза Лизы покраснели, две светлые дорожки слез прочертили впалые щеки, она тяжело вздохнула и кивнула.

— То-то же. Куда ты денешься. Сможешь, — жестко проговорил Павел и грохнул ладонью по столу.

— И перестань ныть. Отступать некуда. Нужно идти до конца.

Вспоминая тот разговор, Павел содрогался. Господи, куда все это заведет их? Он не хотел об этом думать. Поздно. Поздно и страшно. И изменить ничего нельзя.

Время остановилось, минутная стрелка с трудом переползала с одного деления на другое, время мнилось ему бесконечностью. Наступил очередной нескончаемо долгий вечер, Павел слышал, как где-то в глубине дома шаркала шлепанцами Марина, хлопала дверцей холодильника Варюшка и умилительно возмущалась отсутствием апельсинового сока. Изредка доносилось надсадное гудение кухонной вытяжки — Марина курила. В последнее время она опять начала много курить, а ведь доктора строго-настрого запретили. Эмфизема легких. Стрелка пружинисто перепрыгнула на одиннадцать. Боже, как же еще долго. Павлу хотелось заорать в голос, выпустить наружу распирающее его напряжение, но он сдерживался, не спуская глаз с циферблата каминных часов. В двенадцать в доме наступила полная тишина, Марина с Варюшкой легли спать. Ему, Павлу, доброй ночи никто не пожелал. Изгой он теперь. Уже и в собственном доме изгой. И не по своей воле. Злой рок тяготел над ним. Жуткое, уму непостижимое проклятье. «За грехи отцов, что ли, отдуваюсь?» — усмехнулся он невеселым мыслям.

— Агнец на заклание, — эти слова он произнес вслух и внезапно расхохотался. — Агнец, ухлопавший семь человек, ха-ха-ха!!! — захлебывался он от смеха. — Вот тебе и агнец!

Его дикий полубезумный хохот гулко разносился по спящему темному дому, грозя перебудить домашних, но он не унимался. Какой-то неведомый дьявольский пароксизм хохота обуял его, и он смеялся, смеялся. Смеялся до колик в животе, до исступления.

Часы торжественно пробили час. Павел опомнился, в изнеможении откинулся в кресле и снова напряженно затих. Огонь в камине почти догорел, синеватые языки пламени с сытой неохотой догрызали остаток обуглившегося полена. Он поднялся и подбросил в гаснущую пасть здоровую березовую чурку, пламя оживилось, высоко взметнулось гибким оранжевым телом и хищно затанцевало вокруг добычи. Вслушиваясь в громкий треск горящей бересты и пытаясь отвлечься от снедающей его тревоги, Павел отхлебнул из стоящей на полу бутылки. Потом еще и еще. Мозг заволокло мутной теплой дурью, но легче не стало.

— Черт, — выругался он. — Где эта бестолочь? Почему не звонит?

Уставшие от бессонницы глаза закрывались сами собой. Осоловевший от усталости и алкоголя, он незаметно задремал.

Проснулся, словно от толчка. Часы показывали четыре утра. Он схватил телефон в надежде увидеть там пропущенные вызовы дочери. Но нет. Лиза так и не позвонила. Павел похолодел, обхватил голову руками и заскулил от безысходности. Все рухнуло. Она не смогла. Теперь их возьмут обоих. В том, что его непременно арестуют, он не сомневался, шкурой чуял, что конец близок. И был к этому готов. А ее он мечтал спасти. С самого начала мечтал. Не удалось. Он в отчаянии сжал кулаки и взвыл.