Внезапно Нгок словно утратил все свое терпение и дико закричал на пленного. Тот, похоже, начинал терять сознание: его коричневатое лицо сильно покраснело, покрылось крупными каплями пота, а влажные глаза истерично взирали на лезвие штыка: вот оно поднялось на уровень пурпурной головки булавки, резко опустилось и с силой, до предела вогнало ее в палец.

Шумно работающие легкие пленника вгоняли внутрь себя влажный воздух помещения, словно подпитывая собой все новые истошные вопли, тогда как все его тело содрогалось и корчилось в диких конвульсиях. Со стороны могло показаться, что Нгок все же добился своего и сломил волю пленника. Как только смолкло эхо криков, он снова стал задавать свои вопросы. Видимо, пленник смог отчасти прийти в себя, а может, безумная боль попросту сорвала его голосовые связки; как бы то ни было, новое проявление упорства с его стороны еще больше разъярило Нгока, который схватил пальцами головку булавки и принялся раскачивать ее из стороны в сторону.

Понадобилась сила обоих охранников, чтобы удержать извивающееся, почти взлетающее над стулом тело арестованного, покуда он не исторг из себя сдавленное, задыхающееся: "Нук", что по-вьетнамски означало "вода". Заметив намерение пленника говорить, Нгок взял ручку, однако вместо слов из горла несчастного лишь прошелестели какие-то нечленораздельные сиплые звуки. По движению руки Нгока один из охранников взял стоящее неподалеку ведро с водой и плеснул из него в открытый рот пленника.

Влага привела его в чувство настолько, что он снова обрел способность говорить. Нгок тут же принялся делать какие-то пометки. Как только он замечал признаки замедления или приостановки потока информации, ему оказывалось достаточно лишь шевельнуть пальцами в направлении булавочной головки, торчащей из-под ногтя пленника, и речь возобновлялась с убыстренной скоростью.

Минут через десять по лицу Нгока проскользнуло удовлетворенное выражение. Негромко и почти нежным тоном сказав пленному несколько слов, он сделал неуловимое движение пальцами, и тут же извлеченная из-под ногтя окровавленная булавка оказалась в его пальцах. Вьетконговец – а он наконец признался в том, что является таковым – застонал и, наполовину лишившись чувств, всем телом завалился на стол. Нгок вытер булавку от крови пленника и снова воткнул ее под лацкан своей рубашки, после чего с торжествующим выражением на лице повернулся ко мне. Взяв блокнот и ручку, он жестом предложил мне следовать за ним.

Через несколько секунд мы снова оказались под лучами яркого солнца. Мне хотелось немного постоять и отдышаться, но Нгок уже спешил в оперативную комнату Корни.

Переводчик изложил нам сообщение Нгока, который, время от времени сверяясь с блокнотом, доложил Корни, Бергхольцу, Шмельцеру, Фальку и лейтенанту Као сведения, которые ему удалось получить от вьетконговца, внедрившегося в ряды ударных сил Фан Чау.

Теперь Нгок располагал именами пяти других вьетконговцев, действовавших в лагере. Не исключалось, что там были и еще лазутчики, однако пленник с уверенностью знал лишь эту пятерку. Чуть позже Нгок, сославшись на слова допрошенного, подтвердил то, что нападение на лагерь действительно должно было состояться сегодня ночью. Пленный, естественно, не мог знать, на сколько дней его теперь отложили. Сам он не был в числе участников рейда на Чау Лу.

Лейтенант Кау отправился арестовывать пятерых ВК. Корни посмотрел на свои ручные часы.

– Уже поздно вызывать из группы в парней с "детектором лжи", – проговорил он и пожал плечами. – На некоторых из этих людей методы Нгока действуют достаточно успешно, хотя сам я пытки не одобряю. В сущности, мы даже не можем с уверенностью сказать, что названные пленником пятеро действительно являются коммунистами.