|
Он был спален, как все поселения той местности, но постройка была так крепка, что стены по большей части уцелели. Он служил убежищем черных камизаров и их страшному главарю, Жану Мариусу, о котором нам приходилось говорить. В шайке этих разбойников числилось сначала до сотни людей, но она порядочно сократилась, благодаря отчаянному сопротивлению католиков и преследованию со стороны кадетов креста, предводимых отшельником. Кавалье давно выжидал случая образцово расправиться с остатками черных камизаров, которые, вовсе не опасаясь своих единоверцев, остановились дня два тому назад на этом уединенном хуторе. Дело в том, что неистовства этих головорезов нередко приписывались камизарам-гугенотам. Недавно одно страшное преступление возбудило негодование всей провинции. Кавалье решил положить конец этим ужасам, которые могли нешуточно подорвать дело мятежа, уронить его в глазах протестантов, в поддержке которых была вся сила борцов. Не прошло и получаса, как Жан и его лейтенант добрались до хутора. По мере приближения к нему они все явственнее слышали песни, ликование и крики пьянчуг. - Гляньте, брат Кавалье! - прошептал Иоас, указывая на спавшего на солнце молодца у стены. - Вот, конечно, один из их нализавшихся часовых. Не было ничего противнее вида этого разбойника. Рожа у него была испачкана маслом и углем: так ходили все они, чтобы не быть узнанными и нагонять страх на свои жертвы. Вместо кафтана на нем были какие-то лохмотья, испачканные кровью. На поясе-веревке висел большой нож. На земле валялся мушкет, а рядом опрокинутая кружка в которой было еще немного вина. Несчастный был погружен в такой глубокий сон, что его не могли разбудить шаги двух камизаров. - Начинай с этого! Вешай его вон на том стволу оливкового дерева! - холодно проговорил Кавалье. - Он вдвойне заслужил смерть - и как захваченный врасплох часовой, и как убийца. - Брат, со мной нет веревки! - Жалко! У папистов всегда есть четки, а у этих нет их. А вот их четки! - воскликнул Кавалье, ткнув ногой в пояс разбойника. - Вот знак их жизни и смерти! Этого пояса хватит: дерево невысоко. Пьяница был повешен здоровенным Иоасом, не пикнув. Совершив казнь с невероятной быстротой, главарь и его помощник подошли к хутору. Двор, полный почернелых обломков, был завален краденым товаром, скотом, всякими припасами. Там валялись початые винные бочонки или полуободранный вол, здесь овцы и козы жевали случайно проросшую травку. Дальше валялись в пыли полувзрезанные тюки полотна и кадиса, конечно, отнятые у тех перевозчиков, что проходят Севены по дороге в Руэрг. Наконец, лежали чемоданы, раскрытые ударами топора и полные сваленного в кучу белья - очевидно, пожитки какого-нибудь убитого путника. - Видишь, в чем нас обвиняют! - воскликнул Кавалье и направился твердым шагом внутрь гумна. Когда он вступил в проход, ведший в низкий покой, оттуда выходил человек с кружкой в руке, конечно, имевший в виду зачерпнуть из какого- нибудь продырявленного бочонка на дворе. Он был так же размалеван и с таким же длинным ножом, как у часового. - Кто идет? - крикнул он пьяным голосом, остановившись на пороге с угрожающим видом. - Черное лицо и красные руки! - отвечал Иоас, знавший сборное слово этих негодяев. - Проходи, капитан за столом! Коли голоден, не взыщи: остались одни кости. |
