Он заявляет, что социалисты должны выступить еще до возникновения воины, что всеобщая забастовка должна быть превентивной, а когда война уже вспыхнет, действия социалистов станут невозможными. После этих заявлений он вплоть до 31 июля больше не упоминает о всеобщей забастовке, о восстании.

Что за непоследовательность? Неужели его резолюция на съезде была каким-то случайным зигзагом? Нет, она отражала его неуклонное движение к революционной тактике в борьбе с войной и против капитализма. Однако Жорес не говорил пока о ней, ибо он понимал, что, хотя ему удалось добиться голосования большинства за его резолюцию, партия в целом не расположена следовать по революционному пути. Из всех видных руководителей только Вайян поддержал его. Представители крупнейших организаций проголосовали против. Да и партия-то была слишком малочисленна по сравнению с профсоюзами. Жорес настоял на принятии резолюции, рассчитывая, во-первых, на постепенное изменение в настроениях социалистов, а во-вторых, стремясь таким образом сблизиться с Всеобщей конфедерацией труда, выступавшей за всеобщую забастовку. Ведь за ВКТ стояли рабочие массы, А без них нельзя серьезно думать о революционных действиях. Резолюция о всеобщей стачке послужила бы только началом подготовки к революционным действиям. Ведь в момент ее обсуждения на съезде Жорес не считал войну неизбежной в ближайшие недели. У него еще оставались надежды, вернее — иллюзии на благоразумие европейских правительств.

И вот 25 июля, когда Жорес прочитал телеграмму о разрыве дипломатических отношений между Австро-Венгрией и Сербией, он почувствовал смертельную тревогу за мир, за социалистическое движение. Теперь он повял, что нынешний кризис гораздо серьезнее агадирского. Сообщение застало его в Лионе. Он приехал сюда, чтобы поддержать социалиста Мариуса Мутэ, выдвинутого кандидатом на частичных выборах в палату. Через полчаса ему предстояло выступать, а он оказался в каком-то оцепенении. Это состояние продолжалось до момента, когда он уже стоял на трибуне в переполненном душном зале. С первых же слов слушатели замерли. Они почувствовали глубокую тревогу, ужас перед войной, картину которой рисовал перед ними Жорес.

— Никогда за последние сорок лет Европа не находилась в состоянии более угрожающем и более трагическом, — говорил Жорес, — в настоящий момент мы, быть может, находимся накануне того дня, когда Европа будет в огне, весь мир — в огне…

Жорес подробно рассказывает потрясенным слушателям всю сложность дипломатической игры европейских правителей, показывает ответственность буржуазии всех стран за то, что смертельная угроза нависла над Европой. Он говорит и об ответственности Франции, говорит прямо, небывало резко. Чувствуется, что он сам потрясен, что в его надеждах что-то рухнуло. И он еще не находит выхода.

— Как бы то ни было, граждане, — продолжает Жорес, — и я говорю это с каким-то даже отчаянием: в час, когда нам угрожает убийство и варварство, у нас имеется лишь одна возможность сохранить мир и спасти цивилизацию — пролетариат должен сплотить все свои силы…

Но Жорес не говорит ничего более конкретного. Ведь ему-то хорошо известно, как далеки силы пролетариата от единства. Однако его стремление действовать лишь усиливается. Он немедленно выезжает в Париж и в поезде обдумывает новое положение, в котором столько неясного, неопределенного, тревожного.

Вдруг внезапный резкий толчок, испуганные крики, остановка. Поезд, подходя к вокзалу в Дижоне, сошел с рельсов. Только этого не хватало! Но что можно ожидать от железных дорог, когда они уже загружены военными перевозками? Выяснилось, что в Париж можно уехать только завтра. Но это не помешает Жоресу действовать. Он уже принял решение: побудить французское правительство сделать все для сохранения мира и, главное, заставить действовать Интернационал.

Жорес немедленно посылает телеграмму с указанием собрать всех депутатов-социалистов утром 28 июля в Бурбонском дворце для экстренного заседания.