Ничего не нарушало этой неподвижности. Ни шорох лапок жуков, ни щебет птиц на ветвях. Будто, не только дом, но и само пространство, в котором он стоял — замерли в каком-то нереальном, мертвом сне.

Наверное, именно так и ощущался ад.

Самые страшные, самые неизведанные его глубины.

Не те, где кричат от боли грешники, умоляя мучителей сжалиться над ними, не те — где человеческие души сгорают на кострах дьяволят.

Нет, самым страшным наказанием, какое только можно было придумать — была неизвестность и ожидание…, и проходило оно всегда, безмолвно.

Непроглядный сумрак окутывал выложенные разноцветной плиткой коридоры и залы, стены которых были украшены искусными фресками. Плотным покровом закрывал высокие арочные окна, мозаичные стекла которых не отражали ничего, кроме черноты. Мягко стелился по широким и пологим лестничным пролетам, укрывая холодный мрамор вторым, невесомым слоем ковров, и пробирался на верхний этаж…

Или же, наоборот, казалось, исходил оттуда. Из единственной комнаты в правом крыле второго этажа.

Этого нельзя было увидеть. Невозможно было почувствовать при прикосновении, но какое-то, неосязаемое, неведомое чувство давало понять, что именно там и был источник этой тьмы, этого безмолвия…,этого, неизмеримого, ужаса и горя.

Пять дней…

Много? Мало?

Кто сможет сравнить пять дней с течением тысячи лет?

Теодорусу казалось, что не было в мире ничего длиннее этих пяти дней, со дня того самого сотворения вселенной. И сколько еще предстояло ждать… он не знал, даже не представлял себе, как долго еще его драгоценная Лилия будет такой же недвижимой.

Все это время, она так и пролежала на их кровати, там, где Тео ее положил. И за эти дни не сдвинулась ни на сантиметр, только иногда, ее пальцы — подергивались.

В такие моменты Тео казалось, что раскаленные добела прутья вонзаются в его плоть, прожигая огромные, зияющие дыры.

Древний вампир не знал, насколько сильной была ее мука, чтобы в такой каталепсии, заставить шевелиться тонкие пальцы. Очевидно — превосходящей всякое понятие выносливости.

Кожа на ее хрупких косточках натянулась, и уже почти светилась от истощения и пыток, через которые Лилия проходила в том, воображаемом мире, ставшем для нее реальностью.

А Тео не мог защитить ее.

Не мог укрыть от всего. Не имел сил подарить улыбку.

Нет — там, раз за разом, минута за минутой, миг за мигом, Лилиана принимала из его рук все новые и новые муки…

Он утратил надежду.

Не верил уже, что открыв глаза, когда бы подобное чудо ни свершилось, его драгоценная, хрупкая Лилия сможет ему улыбнуться, захочет быть с ним единой…

Теодорус обводил взглядом комнату, упираясь глазами в тяжелый атласный полог, насыщенного винного цвета, который она любила рассматривать через его глаза. Переводил взор к зеркалу, оправленному изящной бронзовой рамой в форме квадрата, в котором ему так часто доводилось смотреть на самого себя, позволяя Лилиане обводить каждую черточку его лица, даря ей такую простую радость…

И зажмуривался.

Потому что не мог это видеть.

Все, что указывало ему на неспособность, бессилие Тео подарить ей счастье, вызывало жгучую, черную ненависть в Древнем. Ему хотелось сорвать это, уничтожить, не видеть, не понимать…

Только от своего разума, от памяти и осознания — деться было некуда.

Его тьма бурлила и требовала действия.

Ярилась от понимания того, что Лилиана зависла на самом краю, почти переродившись — застыла за шаг до изменения. И это, так же, добавляло страданий его любимой. Стань она вампиром, любое, даже воображаемое мучение, переносилось бы легче, не усугубляло бы боли, напряжения в истощенном, измученном сердце.