Она боялась его…

Осознание раздавило его, но Древний отринул опустошение.

Что ж, Тео готовил себя к этому. По крайней мере, она не завизжала от ужаса, и не забилась в угол кровати, при одном звуке его голоса, при упоминании его имени…

Это уже было невообразимо много.

Он пропустил ее вопрос, как не самый существенный в это мгновение.

Аккуратно опустившись рядом, Тео поддался неистовому желанию прикоснуться к любимой. И оперся на изголовье постели, склоняясь над Лилией. Осторожно провел ладонью по ее плечам, затылку.

— Тебе больно, драгоценная? — он не знал, остались ли внутри нее ощущения того, что она пережила разумом.

— У меня все тело затекло, словно я неделю не шевелилась.

Лилиана попыталась выпрямить ноги и, судя по вздоху, снова скривилась. Но так и не повернулась к нему, уткнувшись лицом в подушку.

У Тео появилась странная мысль. Такая, от которой у тысячелетнего вампира едва не пропала способность ясно мыслить.

— Медовая, — он осторожно отвел ее ладони от голеней и сам принялся нежно поглаживать ноги Лили, восстанавливая кровообращение. — Ты помнишь, что случилось?

Это было бы слишком прекрасно. Не то, что могла сотворить Кали…

— Ты на меня сердишься? — Лилиана осторожно повернула голову, так, будто краем глаза пыталась подсмотреть его реакцию.

И он понял, что она все помнила. Но, по какой-то причине, реагировала совершенно непредсказуемо для тысячелетнего вампира

— За то, что я сделала? Я…., просто…, - Лилиана облизала губы.

Теодорус резко выдохнул, пораженный ее вопросом.

Опустошенный тем, что она так думала. Так говорила об этом. Приравняла свою жертву к чем-то, не имеющему никакого значения. Сравнила это с какой-то мелочью…

— Сержусь?! — он разжал пальцы, лишь для того, чтобы подхватить ее на руки, устраивая на себе, чтобы ничто не мешало больше смотреть ему прямо в льдисто-голубые, незрячие глаза Лилианы. — О, да! Я сержусь, драгоценная! — голос вампира перекатывался рычанием, которое он так долго сдерживал. — Я беснуюсь, потому что, не достоин и минуты твоих мук, а ты согласилась на вечность. Я в ярости, потому что нет ничего, что стоило бы и секунды твоего дискомфорта. А ты приняла столько боли. И я в ужасе…, я боюсь…,- он наклонился, прижимаясь своими губами к щекам Лилии, нежно, с безграничным обожанием целуя ее тонкую, почти прозрачную кожу, под которой, так слабо струилась кровь по артериям. — Что больше никогда не увижу твоей улыбки. Потому что, теперь, ты в полной мере осознала, какого монстра вернула к жизни. Недостойного твоего света…

Он умолк, настолько крепко прижимая ее к себе, что вероятно, делал дыхание любимой — проблематичным.

Но стоило пальцам вампира ослабить захват лишь на толику, как Лилиана, ввергая Тео в недоумение, обхватила ладони мужчины, понуждая, вновь, держать ее крепче.

— Я имела полное представление о том, кто ты, когда просила, чтобы ты остался со мной той ночью, в ванной, — руки Лили скользили по его предплечьям, плечам, скользнули на шею, и легкий вздох удовольствия сорвался с ее губ, когда израненные ладошки погрузились в его волосы, перебирая пряди. — И никакая боль в мире не сможет изменить того, что ты — являешься моим светом…

Лилиана что-то еще говорила.

Теодорус ощущал вибрации воздуха, которые задевали его кожу.

И ее слова были чем-то важным. Несли в себе какое-то объяснение.

Только он, и неистово этого желая, не мог различить ни единого звука.

Потому что на бледных губах его драгоценной Лилии появилась настоящая, искренняя улыбка, посвященная только ему.