— Рассредоточиться и приготовиться, — скомандовал я, хотя это было лишнее, вокруг и так ощетинились ружьями и револьверами лакеи, прибыли уже и повара, и кучера — все мои стрелки.

А на улице раздавались крики и начался фейерверк. Это было знаком, что поддержка прибыла. Аракчеев тут, как и условились.

— Почему молчите, не отвечаете своему императору? — с надрывом кричал Александр Павлович, не обращая внимание на то, что его мать плюхнулась на колени и речитативом быстро проговаривает молитвы, смотря куда-то за спину своего сына.

— Почему молчите, семеновцы? — выкрикнул вновь Александр.

— И, правда, гвардейцы, Виват императору! — выкрикнул Павел Петрович. — Виват мне!

— Папа? — разворачиваясь спросил Александр.

— Я, сын, — отвечал император Павел I Петрович.

Глаза Александра выпучились, а его самого взяли под руки и повели. Чуть позже отец с сыном должны поговорить, но пока задачи другие.

А гвардия, вначале крайне скудно, но, по мере того, как во дворец протискивались некоторые преображенцы, лейб-кирасиры, кричащие в пользу Павла, все громче и громче слушалось под сводами Зимнего дворца «Виват Павел». Скоро кричали уже все, а кто не кричал, тех лакеи пробовали всеми правдами и неправдами, порой, откровенной ложью или силой, оттеснить в сторону. Слуг никто не боялся, а они вязали наиболее строптивых заговорщиков-гвардейцев, да пополняли коллекцию в тайных хозяйственных помещениях Зимнего.

— Виват император Павел! — крикнул я и уже все вокруг подхватили восхваление государя.

Глава 6

Глава 6

Петербург.

2 марта 1.15 часов

Улицы Петербурга захватывала толпа. Сотни, нет, тысячи человек, несмотря на мороз и усиливавшуюся метель, шли к центру столицы Российской империи. У стороннего зрителя могло сложиться впечатление, что вот-вот и люди запоют «Марсельезу» — песню французских революционеров, ну а те, кто удосужился прислушаться к тому, что кричат и что именно поют люди, не оставалось бы сомнений, что звучит гимн Российской империи.

— Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на радость нам, Царь православный! Боже, Царя храни! — кричали толпы людей.

В унисон петь не получалось, но то в одном месте, то в другом, вспыхивала песня вновь, как неукротимый пожар, как смиренная молитва, как русский народ — умеющий любить, ненавидеть, но чаще прощать. Люди пели, кричали здравицы государю. И это было… страшно.

Страх обуревал тех, кто ждал окончания этой ночи, чтобы услышать о смерти государя. Страх побуждал к покаянию, самокопанию. А правильную ли сторону принял дворянчик, когда до него донесся слух о заговоре? А правы ли те, кто задумал цареубийство, и не придет ли плата даже за мысли о возможности преступления?

А еще… Многие из еще ныне живущих испугались бунта народного, беспощадного, но не такого уж и бессмысленного, как напишет великий поэт в будущем. Некогда уже не оставалось сомнений, что Пугачев придет в Москву и начнется расправа. Убегали дворяне, сверкали пятки у драпающих из своих поместий Салтыковых, других представителей знатнейших фамилий.

И что теперь? Такой же бунт? Но… Боже Царя храни! И как же звучало это «Царь Православный»! Что? И впрямь Павел Петрович смог воскресить канцлера Безбородко, как о том говорят? Сложно, очень сложно приходилось многим дворянам, они не могли понять, что происходит и что делать. А в таких ситуациях часто думают иррационально, прибегают к мистификации.

Были те, немало таких, кто размахивал саблей и грозился убить всю эту чернь, что посмела выйти на улицы. Но плохо заточенный клинок рассекал не морозный воздух бодрствующего Петербурга, а затхлый, перетопленный, домашний.