Ведь такая толпа, не встретив отпора, скоро начнет грабить и убивать. Чернь же не может иначе. Скоро начнется то, что было в Париже. Но почему тогда они кричат «Боже, Царя храни»?

Гвардия безмолвствовала. Вернее не так, она, те из гвардейцев, что нарушили приказ генерал-губернатора оставаться в казармах, теперь толпились на Дворцовой площади, частью у Английской набережной. Гвардейцев оттеснили, силой, прочь из Зимнего дворца. Нет, не было боя, никто не отдал такой приказ, все же стрелять в своего же товарища лишь потому, что он имеет иную точку зрения, но не опорочил ничем дворянское достоинство, за то, что он ошибся и думает, что честь — это служба и защита того, кому ты присягал, это не комильфо.

Максимум, это после вызвать на дуэль. Но не так, не стрелять же в своих, тем более, что гвардии и армейцев, которые оставались верны Павлу становилось все больше, а вот тех, кто продолжал жаждать смены власти, все меньше. Часто борьба мнений происходила внутри офицера и он стыдливо, покрутив головой, будто прогоняя наваждение, сбрасывал с себя грех — желание цареубийства. И не было с того мгновения более верного государю подданного, чем то, кто минутой назад был готов убить Павла.

А сколь жалко выглядела императрица, сколь низко пал наследник. Разошедшаяся быстро сплетня, что Александр с Константином и есть те, кто возглавлял заговор, быстро нашла верных почитателей. Многие только так и думали.

Ведь всегда приятно, что не ты полная скотина, а есть те, кто оскотинился еще больше. И тогда нет терзаний, отступают мучения. Я не самый плохой! Я, в сравнении с другими, очень даже хороший, может даже и христианин добрый. У меня же только помыслы, помутнения. И вообще… бесы попутали, это они виноваты. Немало найдется тех людей, которые попытаются спихнуть ответственность за свои низменные желания на то, что их разумом завладели бесы.

И плевать на Просвещение, на Вольтера, что доказывал о несуществовании Бога. Когда страшно, когда нет четких ответов на сложные вопросы — тогда религия придет на выручку. И уже утром все храмы Петербурга будут переполнены прихожанами. Только бы ушла, испарилась, провалилась под лед Невы вся эта толпа людей.

Но не правы были те, кто наблюдал за толпой боясь ее и теряясь в том, что делать. Не прав Гагарин, который уже не смотрел на всхлипывающую, сидящую обнаженной на кровати, свою жену, а наблюдал, как гвардейцы, что были оттеснены в сторону Невы и Дворцовой набережной, не знали, как поступать. Они переминались с ноги на ногу, а некоторые, так и вовсе, за лучшее решали уйти обратно на квартиры, будто и не было тут. Люди с флагами и крестами шли к Зимнему дворцу. И стрелять по ним было нельзя. Как стрелять в людей с иконами, крестами, а еще и символами Российской империи? А еще с ними были священники. Это кем нужно быть, чтобы в служителей церкви стрелять?

— Душенька моя, Аннушка, ну чего же ты плачешь? — спросил Павел Гаврилович, понимая, что все идет далеко не так, как он думал.

— Что? Что случилось, что вы переменились в лице и стали ко мне обращаться, как к даме? — перестав сопеть носиком, спросила фаворитка императора.

— Ничего, ровным счетом, ничего. Вы же помаете, звезда моя, что то, что происходит между мужем и женой, сие таинство, о котором знать никому не нужно? — елейным голосом говорил Гагарин.

— Вы снасильничали меня! — выкрикнула Анна.

— Я был уверен, что вам понравилась эта игра, — попытался сыграть обиженное недоумение Павел Гаврилович.